Именно из-за этого я в ужасе. Это слово, это понятие — бесконечность. Вечно, без конца.

Это попахивает обязательствами.

Это попахивает значимостью, ответственностью, целями, уязвимостью и правдой. И я неопытен в отношении любого из этих пунктов.

Я трахал ее до потери сознания, а она до сих пор не знает правду. Я пришел сюда, чтобы сделать, кто его знает, что, и по не вполне понятным мне причинам. Тем не менее, здесь я попал в заваруху, устроенную собственными руками.

Боже мой, я чудовище!

Это разрушит ее. И, в свою очередь, уничтожит меня.

Я встаю, покидаю ее комнату и выхожу через заднюю дверь. Я все еще голый, но мне плевать. Ближайшие соседи в километре отсюда, а ее дом находится в лесополосе среди дубов и кленов. Вокруг нет никого, чтобы увидеть меня. И даже если бы могли увидеть — мне плевать, пусть смотрят. Ее заднее крыльцо — просто ужасно. Какие-то полдюжины неокрашенных, необработанных досок, лежащие поперек нескольких шлакоблоков. Ни перил, ни ступеней — ничего. Но, гребаный ад, какой вид!

Луна просто гигантская. Серебристо-белый диск в небе, словно яркий бриллиант, заливает все вокруг нежным светом. Бесконечные поля простираются на долгие мили во всех направлениях, трава по пояс колышется от легкого ветра, плотная стена тополей уходит вдаль, их ветки качаются на ветру, словно танцуют под какую-то недоступную слуху музыку.

Умиротворение.

В некотором смысле напоминает океан. Легкое колебание, шорох ветра, невероятное спокойствие и неподвижность. Я глубоко вдыхаю, пытаясь впитать часть мира, пропустить это по венам.

Но я все еще паникую.

Мой рефлекс бегства взбесился, вразумляя меня на инстинктивном уровне: беги, беги, беги, беги, беги, беги…

Но я не могу.

Не буду.

Я обязан этой женщине… кое-чем.

Я должен сказать ей правду.

Я сказал ей, что буду здесь утром, и я, мать вашу, буду.

Это будет равносильно самоубийству. Я выплесну на нее всю правду, а потом уеду. Но от мысли о том, чтобы сказать ей всю правду, мои внутренности сжимаются все сильнее и сильнее. Я не хочу говорить ей. Не хочу уезжать. Мне нравится здесь. Огромные открытые пространства напоминают мне океан и заполняют похожую пустоту во мне. Я не хочу говорить ей, потому что не хочу отказываться от нее. Мне хочется уложить ее в постель и показать, как это ощущается, когда тебе поклоняются должным образом; каково это, когда к тебе относятся так, как такая богиня и заслуживает. Я хочу проводить час за часом, целуя каждый миллиметр ее тела, заставляя кончать снова и снова, пока она уже больше не сможет. Я хочу ощущать ее губы на мне. Хочу видеть, как она опускается на колени. Хочу смотреть на этот сочный рот, вбирающий меня. Хочу поставить ее на локти и колени и толкаться в нее, как животное. То, что мы разделили — это только начало. Намек на то, что могло бы быть. Я хочу баюкать ее на своей груди и любить ее медленно.

Твою мать, это слово реально непроизвольно проносится в моей голове.

Господи Иисусе.

Я схожу с крыльца в прохладную траву, ощущая, как она щекочет и покалывает. Бреду сквозь нее, словно пробираясь через море. Смотрю на луну и отрекаюсь, отрекаюсь, отрекаюсь от всего, что было раньше. Куда я, черт возьми, ввязался? Я совершенно не готов иметь дело с чем-то подобным. Я совершенно не умею обращаться с такой женщиной, как она.

Она заслуживает гораздо большего, нежели я могу дать. Деньги для нее не имеют никакого значения. Ни одно из моих безумных приключений не произведет на нее впечатления. Мой укомплектованный портфель акций — благодаря маминым финансовым гуру, а не моим заслугам — ни черта не значит. Кто я сам по себе — вот что будет иметь для нее значение.

Ну, и кто я?

Я не знаю.

Твою мать, это больно. Я не знаю, кто я.

Боже, мне нужна гребаная выпивка.

Я просыпаюсь в одиночестве. Кровать рядом со мной пуста, простыни холодные, словно на них никто не спал. Тело все липкое, и это вызывает улыбку на моем лице. У меня все болит, но этот факт тоже заставляет улыбаться. Прежде всего бегу в туалет, потом полощу рот освежающей жидкостью, запрыгиваю в душ и отмываю кожу. На полу спальни обнаруживаю футболку Лока — значит, он где-то рядом. Проскальзываю в его футболку и, клянусь своей задницей, замираю на секунду, чтобы вдохнуть его запах и насладиться ощущением мужской одежды на своем теле.

Я нахожу его в кухне. На нем ничего, кроме джинсов — расстегнутых и одетых на голое тело с полным отсутствием нижнего белья. Самый офигенно-сексуальный вид из всех, что я видела. Заставляет все внутри меня трепетать. Или это воспоминания о том, что он делал со мной и как невероятно заставлял себя чувствовать? Думаю, все вместе.

Он сидит за столом, ноги скрещены под стулом. Напротив него завалявшаяся у меня открытая бутылка виски — мой стратегический запас для чрезвычайных ситуаций. В руке один из купленных мной на распродаже стаканов, наполовину наполненный напитком. На самом деле, этот виски не очень хороший. Я редко пью его, но иногда бывало — в самом начале, когда рана была еще слишком свежа, и я периодически без причин тонула в своем дерьмовом состоянии. Просто из-за незначительных моментов, вроде воспоминаний о том, как Олли сказал или сделал что-то. Или инстинктивно звала: «Эй, Олли…», а потом осознавала, что его больше нет. Так вот, иногда, когда подобное случалось, я выпивала рюмку или две виски, и обжигающий напиток помогал бороться со слезами. Со временем я перешла на тот этап, когда мне перестал требоваться крепкий алкоголь, и это была победа, достигнутая с таким трудом. Я овладела искусством эмоционального онемения и научилась строить хорошую мину при плохой игре.

Мгновение я смотрю на Лока из коридора. Не думаю, что он может увидеть меня, поэтому есть возможность понаблюдать за ним незамеченной. В одной руке у него стакан, и, совершенно очевидно, он с силой его сжимает — костяшки его пальцев побелели. Он подносит стакан к носу и глубоко вдыхает. Делает это так, как голодный человек вдыхает запах еды — с наслаждением и предвкушением. Подносит край стакана к губам. Наклоняет. Но потом опускает его — медленно, обдуманно, — словно каждый сантиметр к поверхности стола является победой в сражении. С нежной заботой он ставит стакан на стол. Отпускает его. И его рука дрожит.