Огузские джигиты Бейбура и Бейбеджан прибыли на пир вместе. Сошли с коней, поздоровались с Баяндур-ханом.

Аруз вышел им навстречу.

— Пройди, Бейбеджан, — сказал он, провожая Бейбеджана в белую палатку. Когда Бейбура тоже хотел войти в белую палатку, Аруз преградил ему путь.

— Бейбура, — сказал он, — твое место в черной палатке.

Бейбуру и тех, кто прибыл с ним, отвели в черную палатку. Пол в черной палатке был застлан черным войлоком, и все здесь было черным-черно: и скатерть, и посуда. И слуги были в черных одеждах. В белой палатке — все белое, а в золотистой — все золотое…

Бейбура нахмурился:

— Аруз, — молвил он, — почему ты привел меня сюда?

Аруз отвечал:

— Таково повеление Баяндур-хана! Бейбура еще пуще расстроился:

— А чем я Баяндур-хану не потрафил? — молвил он. — Моим ли мечом, моим ли столом? Людям ниже меня он белую палатку отвел, золотистую палатку! В чем моя вина, что меня он в черную палатку послал?

Аруз отвечал:

— Баяндур-хан повелел: у кого сын — разместить в белой палатке, у кого дочь — в золотистой. А у кого нет ни сына, ни дочери, того, сказал он, поместите в черной палатке, постелите ему черный войлок, поставьте перед ним мясо черного барана. Станет есть — пусть ест, не станет пусть идет куда хочет. У кого нет ни сына, ни дочери, того бог невзлюбил и мы любить не станем.

Бейбура вскочил с места, обратился к своим людям:

— Джигиты мои, уйдем отсюда! Этот стыд постиг меня либо по моей вине, либо по вине моей жены.

Бейбура и его люди пошли прочь из черной палатки. Из других палаток выглядывали, смотрели на них пирующие. А Бейбура ни на кого не глядел, ни с кем не заговаривал. Ни с кем не простившись, вскочил он на коня и бросил Арузу:

— Аруз, — молвил он, — я у тебя в долгу не останусь!

Бейбура разрезал воздух плетью, стегнул коня, конь взвился, сорвался с места. Вслед поскакали люди Бейбуры, удалились, исчезли в пыли.

Владения Бейбуры располагались в цветущей местности Баят. С одной стороны — отвесные горы, с другой — река, а еще — луг, а еще — лес. Шатры и хижины веселили взор. Дым от очагов таял в голубом небе. На берегу реки детвора играла в прятки, в ловитки, в горелки.

Перед одной из хижин стояла Фатьма Брюхатая. Около нее вертелась стайка малышей, и снова она была беременна. Уперев руки в бока, Фатьма кричала:

— Эй, Зулейха! Зибейда! Урида! Что я, помирать уходила? Что с вами стало б, если бы приглядели за моим домом? Воришка щенок забрел, всех вверх дном перевернул…

Из другой хижины вышла женщина, что-то ей отвечала.

Послышался топот копыт. Появились Бейбура и его люди. Перед своим шатром Бейбура спешился, вошел внутрь. Увидев его угрюмым, встревожилась жена его Айна Мелек.

Бейбура молвил:

— Жена моя, знаешь ли ты, что случилось? Визирь Баяндур-хана Алп Аруз — Лошадиная морда опозорил меня перед всеми. Говорит, нет у тебя ни сына, ни дочери — значит, невзлюбил тебя бог и мы не полюбим. Ты ли виновата? Я ли? Почему аллах не даст нам крепкого сынка? За что наказание?

Бейбура чуть не плакал.

— Не гневайся на меня, — отвечала Айна Мелек, — не говори мне столь горьких слов. В чем твоя вина? В чем моя? Значит, судьба наша такая…

Айна Мелек заплакала, заголосила. Бейбура не мог этого вынести и вышел вон. Тяжело шагая, дошел он до границы селения. Играющие дети испугались, что он такой, разбежались. Бейбура тоскливо и долго смотрел им вслед. Топот копыт отвлек его от грустных мыслей. Прискакавший Бейбеджан соскочил с коня, подошел к Бейбуре.

— Бейбура, — сказал он, — не убивайся! Увидишь голодного — накорми, увидишь раздетого — одень, увидишь обремененного долгами — выплати за него. Может быть, настанет еще такой день, когда ты на пиру у Баяндур-хана будешь сидеть в белой палатке как отец своего сына. А если мне бог пошлет дочь, клянусь, она еще в колыбели будет обручена с твоим сыном!

Бейбура и Бейбеджан обнялись.

Айна Мелек тайно вышла из своего шатра и пришла в хижину Фатьмы Брюхатой.

Фатьма Брюхатая ела. Раздавила в пятерне большую луковицу и захрустела крепкими зубами. Айна Мелек поведала ей свое горе. Фатьма слушала, не переставая жевать.

Иногда в хижину заглядывали ее дети, она им совала в руку луковицу и отсылала прочь.

— Что я могу? — сказала она. — В этой развалюхе ни муки, ни отрубей. Верблюд с мельницы не вернулся! Провались он, этот дом! С тех пор как вышла замуж, ни разу не ела досыта, губы мои не смеялись, ноги мои не видели обуви, а лицо — покрывала. Вот подох бы мой непутевый вышла бы за другого, может, больше бы повезло…

Айна Мелек опять принялась за свое:

— Муж истаял, как свечка, очень уж горюет. Не знаю, в чем наша вина, что господь не дает нам ребенка.

Фатьма сказала:

— Эх, пепел на голову и мужей, и детей! Вон у меня девять, — она показала на свой живот, — и десятый в пути! Ну и что? Хорошо мне живется, что ли?… Ладно, не убивайся так, — добавила она. — Я знаю, тебя заворожили. От колдовства я тебя избавлю, но надо, чтобы ты сделала все, что я скажу.

Среди ночи Фатьма и Айна Мелек пошли на кладбище. В лунном свете могильные камни отбрасывали причудливые тени. Фатьма оторвала от одежды Айны Мелек лоскут и закопала его подле могильного камня.