С одной стороны, хорошо, никто не стоит над душой и не дает указаний, сам себе голова и действуешь по обстановке. С другой — нехорошо спать в кустах. Потом кого-то зарежут в том самом месте, куда не соизволил сходить, и всеобщее преклонение моментально сменится на свою противоположность. Хочется или нет, нравится или мечтаешь посидеть спокойно, а придется приказ выполнить, пробежавшись по ближайшим фермам. Вдруг там люди остались, схоронившись.

Очередная порция солдат высадилась на противоположном от Де-Труа берегу. Вместе с нашей будет уже седьмая рота. Умные командиры с самого начала старались держать своих подчиненных подальше от гражданских. В особенности от вина, пива и баб. Хотя среди протестантов в маленьких городах не так просто найти доступных женщин, но после устроенного индейцами погрома появилась куча вдов. Кое-кто из них не прочь опереться на твердую мужскую руку, и, что хуже даже пьянства, есть шансы на дезертирство. Леса большие, достать беглого не так просто. Правда, и рискнут немногие. Все же кровожадные дикари при встрече не помилуют, а в здешних местах они почти у себя дома.

Тем не менее всегда находилось определенное количество желающих рискнуть. Рекруты чаще всего набирались из всяческого отребья. В народе упорно говорили: если человек записался в солдаты, значит, с ним точно что-то нехорошо. Уж очень много в их среде было сбежавших от правосудия или ради положенной по уставу выпивки. Вербовщики получали с головы и гребли всех подряд, иногда насильно. Воспитанием занимались уже потом. И так замечательно, что к нижним чинам прочно приклеилась кличка «кровавые спины». Пороли всех и постоянно, частенько за ерундовые провинности. И неудивительно: требовалось держать быдло в узде, не позволяя излишних вольностей. Дашь слабину — и полууголовная толпа моментально сожрет любого офицера.

Для этого существовали сержанты, много лет тянущие армейскую лямку. Обычно они и руководили ротой. Офицер чаще всего не вмешивался или верил такому, как профессионалу. Командир должен был вести в бой, а низменные вещи оставлял на заместителя, находящегося постоянно среди рядовых. Иногда из таких попадались приличные люди, вроде нашего артиллериста из форта сержанта Гриниса. С тем можно было поболтать, выпить и даже послушать забавные байки. Он был мастер излагать с серьезным видом нечто смешное. Поставишь кружку вина — и хорошее настроение обеспечено. Солдаты на него не жаловались, в отличие от коменданта. Лично у меня осталось впечатление, что того в общей суматохе кто-то из своих пристрелил.

Но большинству сержантов очень не хотелось лишаться удобного и денежного (в отношении остальных) места. Потому чрезвычайно старались, норовя задавить подчиненных до полного ужаса, чтобы больше боялись командира, чем врага. Некоторые и вовсе были звери, не стесняющиеся ничего и даже гордящиеся этим. Конечно, ополчение не регулярная часть, и во многом мы вели себя свободнее, но сейчас я крайне доволен своим положением, позволяющим избегать общей муштры и прочих столь полезных для выбивания мозгов вещей.

Скаут проходил по другой категории, чем нижний чин. Звание сержанта, а положение прапорщика. Еще не офицер, однако точно не солдат. Нечто промежуточное, позволяющее игнорировать сержантские хари и их команды. Тем более что два последних дня мы продолжали играть с майором Пажолем, даже несмотря на появление других рот и их командиров.

Точнее, теперь мы собирались за карточным столом уже в большей компании. Практически все они были молоды, заметно старше меня лишь трое. Азартные, проводящие много времени за вистом и покером в свободное время и при этом прозрачные абсолютно. Не с моими руками передергивать, но меня учили замечать каждую мелочь, и я достаточно быстро разобрался, кто имеет удачные карты, а кто блефует и кто как себя при этом ведет.

Играть по-настоящему умел только один — лейтенант Дюкен. Без всяких «де». Из простых и тоже колонист. Вот с ним приходилось бороться с переменным успехом. Остальные регулярно оставляли за столом тройку-пятерку ливров, да еще я подыгрывал майору и Кэмпбеллу, стараясь не вызывать у них раздражения излишне частыми проигрышами. В конце концов, я не ставил себе целью обчистить, а сидел в офицерской компании практически по-свойски. Слух среди армейских пошел моментально, и меня старались не задевать даже ополченцы.

А это было особенно забавно. Тридцать четыре горожанина насильно загнали в роту Кэмпбелла в качестве подкрепления. За исключением Клода и еще парочки совсем юных героев, никто из них не рвался на подвиги, попробовав в реальности, как это бывает, и понюхав крови. Тем более оставлять без защиты семьи. Единственного кормильца не брали, но под это определение подходили и пятнадцатилетние парни. Почему ставили в строй в основном глав семей, мне не доложили. Может, просто из-за серьезных потерь. Убитых и раненых в городе оказалось очень много — налетчики не щадили никого. Из доброй дюжины мужчин, составляющих городской совет и попутно церковные, в живых остались трое. Ирокезы зашли с другой стороны от форта и сразу рванули к богатым домам и лавкам, где можно было поживиться.

Остальные горожане, отметив мое привилегированное положение, при первой возможности подваливали с жалобами и просьбами, которые я должен донести до высокого начальства. Иногда даже честно передавал. Результат мог быть разным, но одно то, что еще не так давно все эти люди в упор не замечали кабального слугу, а теперь фактически унижались, выбивая подачку, наводило на очень любопытные мысли. Женщин я жалел — им крепко досталось во время нападения. Бывших зажиточных купцов презирал. Каким ни был высокомерным пастор Ренье, он относился ко мне по-человечески и жене не запрещал обучения. Эти тогда побрезговали бы на порог пустить.