— Где она? — резко спрашиваю я, толкая его и разворачиваясь. Мой взгляд с ненавистью скользит по идеальным чертам, и… я не могу ничего сделать, меня тянет к нему. О, черт, хочется разрыдаться от бессилия. Он говорил, что у меня есть оружие. Я бы все отдала, чтобы найти его сейчас и защититься.

— У тебя было в запасе много лет, Лиса, чтобы выяснить это, — в его голосе прозвучало разочарование, разозлившее меня еще сильнее. Как он смеет осуждать меня? Как? — Она по-настоящему любила тебя, но ты всегда забывала о ней, как только твоя жизнь немного налаживалась. Разве не так?

— Не тебе читать мне морали, Перриш. Да, я из тех, кто переворачивает станицу, оставляя прошлое в прошлом.

— Это верно, если, конечно, получается. Но прошлое не тот зверь, которого можно приручить. Иногда он срывается с цепи и настигает, чтобы впиться зубами в глотку.

— Где она, Рэнделл? — требовательно спрашиваю я.

— Наш контракт закончился, и Миа вернулась туда, где я купил ее. Ты можешь навести справки, но жене будущего мэра не пристало болтаться по борделям, а вдруг кто узнает?

— Я и так каждый день живу со страхом, что кто-нибудь из окружения Нейтона окажется одним из клиентов Перье.

— Поверь, никто не осмелится сказать Бэллу в лицо, что трахал за деньги его жену, — он делает паузу, и неожиданно сжимает кольцо рук, привлекая меня к себе, я дергаюсь, но его хватка слишком сильна. — Никто, кроме меня, — склоняясь к моему уху, произносит он.

— Я убью тебя, если ты это сделаешь, — дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Я извиваюсь в его руках, как змея, пытаясь освободится.

— Нет. Ты сделаешь, то что я попрошу. И ты поможешь, если хочешь сохранить свою семью. Подумай о малышке Эсми. Каким ты хочешь, чтобы было ее детство?

— Как ты смеешь шантажировать меня ребенком?

— Это не шантаж, Лиса. Это просьба. И я могу подсказать тебе где искать то, что мне нужно, чтобы убрать твоего мужа из политической гонки.

— Нет, — я наклоняю голову, пытаясь впиться зубами в его руки, но он разжимаем их раньше, чем я успеваю дотянуться. И я падаю на пол, ударяясь коленкой о твердое покрытие.

— Извини, — он протягивает ладонь, чтобы помочь мне подняться, но одарив его яростным взглядом, я встаю сама. Подхожу в плотную, глядя ему в глаза.

— Никогда, слышишь. Никогда я не стану тебе помогать. Делай, что хочешь, — с презрением шиплю я.

— Поговорим, когда ты остынешь, — невозмутимо отвечает он со своей жуткой улыбкой. Берет мою руку и вкладывает в раскрытую ладонь черную повязку для глаз. — Тебе нужно время, чтобы принять верное решение. Не теряй его зря. И вспомни, кем является оппонент твоего мужа на пост мэра. Точнее, один из оппонентов. Ты всерьез думаешь, что то, что тогда произошло, не оставило последствий или свидетельств?

Одним движением срывая с себя свитер Рэнделла, я швыряю его в самонадеянное лицо Перриша, как и повязку, а потом бросаюсь на него, пытаясь ударить, впиться ногтями в самодовольное лицо.

— Никогда даже не смей намекать на то, что моя дочь может иметь какое-то отношение к Мартину Роббинсу. И если эта тварь хоть слово вякнет, то я тоже молчать не буду. Слышишь меня, Перриш? Я подпорчу репутацию твоему ставленнику. Вот увидишь. Я все поведаю о Розариуме и о том, чем ты там занимаешься. А еще я расскажу, что ты угрожал своей жене, что нанял людей, которые держали меня под дулом пистолета и избивали ногами. Ты, правда, думаешь, что я такая идиотка, чтобы молча и безропотно выполнять твои прихоти?

— Да, я так думаю, — схватив, мои запястья, Рэн с силой опускает их вниз, глядя мне в глаза тяжелым настойчивым взглядом. — А теперь успокойся и иди домой. Поцелуй свою дочь и притворись, что ничего не случилось. Я свяжусь с тобой, когда ты будешь готова.

[Рэнделл]

Я смотрю, как Лиса резко срывается с места и покидает территорию Розариума на своем красном «Maybach». Мой взгляд задумчиво провожает элитный автомобиль, несущийся на сумасшедшей скорости по трассе вдоль побережья озера Эри, порождая внутри чувства, имеющие некоторое сходство с беспокойством. Мне бы не хотелось, чтобы она попала в аварию, или сбила людей на перекрестке, не успев притормозить, или не справившись с управлением вылетела бы на встречку и в лоб столкнулась с другим автомобилем. В ней всегда жил дух противоречия и отчаянное стремление к самоуничтожению, но при всем этом стойкое желание жить и бороться всегда перекрывало разрушающие ее личность качества.

Годы не изменили ее. Время вообще не способно изменить кого-либо. Это миф, в который хочется верить тем, кто год за годом терпит насилие, наивно убеждая себя, что завтра тиран поумнеет, повзрослеет, встанет на путь истинный. Так не бывает. Или тем, в чьих семьях живут алкоголики, наркоманы, воры и убийцы. Люди слишком крепко держатся за свои грехи и дурные привычки. И даже если пытаются бороться с ними, то вместо одного зерна зла в их душах появляются новые, иногда их становится еще больше, чем было, и они начинают задумываться, а стоило ли стараться быть кем-то другим? Грех и порок заразительны и нет ничего зазорного в том, что люди стремятся к нему испокон веков. Желание нарушать правила и предаваться низменным инстинктам прописано в генах, это голоса предков и наша природа взывают к нам. Мы не рождаемся цивилизованными, нас такими воспитывает общество, навязывая свою социальную модель поведения. Но, по сути, с самого рождения мы лишены главного, что делает нас теми, кем мы являемся изначально — свободы. Но наше подсознание не согласно, оно сопротивляется, заставляя совершать поступки, которые кажутся отдельным категориям общества неприемлемыми, и находим в этом некоторое утешение, делаем прыжок в свою псевдо-свободу. Человек не знает насыщения, если познал удовольствие от того, что совершает. Годы, опыт и давление социума смогут его научить притворяться, сдерживаться и играть роль «нормального», «одумавшегося», но на самом деле тьму внутри каждого искоренить ничем нельзя, как и пустоту, которая никогда не заполнится, если однажды образовалась в сердце.