Он вскинул бровь, а его взгляд опустился на мое запястье, откуда шрам просто взывал, чтобы на него посмотрели.

— Н… не для этого. Обычно я использую воск, но через несколько дней я буду выглядеть, как Йети. Если ты все-таки решишь убить меня, я хотя бы сохраню свое достоинство.

Он подвигал челюстями из стороны в сторону.

Рехнуться можно, чувак. Да смейся же!

— Что-то еще? — он спросил так, словно его раздражало то, что ему внезапно придется организовать душ и бритву.

Ага, и новое белье, подушку помягче, какие-нибудь носки, чтобы разгуливать здесь, бутылку вина, какого черта хочется попросить так много?

— Бумагу и карандаш для рисования. И, может быть, книгу?

— Книгу? — эхом отозвался он.

Я подняла обе ладони вверх, изображая взмах крыльев бабочки, высмеивая таким образом процесс открывания и закрывания книги.

— Ну, знаешь, ту, которую читают. Слова на страницах. Какой-нибудь сюжет. Книга.

— Какая книга? Один из тех романов про вампиров и оборотней?

Его смех — неважно притворный или нет — застал меня врасплох, и впервые я заметила, что за его идеальными, постоянно находящимися в ухмылке губами, у него были прекрасные белые зубы, которые делали его улыбку достойной восхищения в сочетании с ямочками на щеках.

Ямочки. Едва ли они вписываются в портрет темного и отвратительного похитителя.

— Я не привередливая. Меня даже можно назвать весьма ненасытным читателем. До тех пор, пока книга занимает мое внимание. Классика тоже подойдет.

Ник замер, отвел глаза в сторону, и не сказав ни слова, покинул комнату.

Блу поднял голову, когда тот прошел мимо, словно собака не поняла такого резкого ухода.

Нахмурив брови, я уставилась ему вслед, прокручивая последние несколько секунд нашего разговора в голове, и задаваясь вопросом, что я сказала не так.

Спустя несколько минут парень вернулся, неся в руках книгу, чья обложка выглядела пыльной и потертой. Он передал ее мне и сделал шаг назад, снова скрестив руки.

«Гроздья гнева».

— О, боже мой, это же первое издание! — Я перевернула книгу в руках, восхищаясь реликвией. — Она была одной из моих любимых в школе.

— Тебе нравятся старинные книги?

— Да, — ответила я, открывая книгу и вдыхая запах старых страниц.

— Ты всегда их нюхаешь? — После моего кивка, он кивнул в моем направлении. — О чем она?

— Ты никогда не читал «Гроздья гнева» в школе?

Так и оставшись со скрещенными руками, он прислонился к дверной раме.

— Я недолго ходил в школу. Бросил, когда мне исполнилось шестнадцать.

— Бросил школу? Почему?

Он пожал плечами.

— Не мое.

— Похищение несет больше надежд на будущее, да? — Я прижала книгу к груди, ожидая ответа.

— Мне нравились компьютеры. Игры. Я любил складывать пазлы. Занимался графикой и сюжетами для игр.

— Это звучит… — Странно. — …невероятно. — Он не производил впечатления компьютерного гения, постоянно носившего черную водолазку. — Что случилось? Почему не последовал по назначенному пути?

— Дерьмо случилось. — Ник выпрямил спину, словно я вновь ступила за запрещенную территорию.

Чтобы не рисковать вызвать его молчание, я опустила взгляд на книгу.

— Она о семье Джоуд, которая теряет все и путешествует от Оклахомы до Калифорнии в поисках лучшей жизни. По дороге они встречаются с вызовами, потерей, страданиями, болью. Они понимают, что того, что они считали лучшей жизнью, не существует. Том Джоуд заканчивает тем, что убивает двоих полицейских, которые убили его друга, и скрывается. Плохие события продолжают приключаться с его семьей, и среди всего этого они борются за свое выживание.

Звук, когда Ник принялся почесывать щетину на подбородке, привлек мое внимание к линии его нижней челюсти. Он снова скрестил руки, вырывая меня из моих размышлений.

— Звучит депрессивно.

— Книга о том, как сохранить достоинство перед лицом трагедии или предубеждений.

— Так ты в это веришь? — Он оттолкнулся от стены и, широко расставив ноги в сапогах, принял оборонительную стойку. — Что те, кто сражается и встает пред лицом предубеждений должны доказывать себе, что стоят этого, и сохранить свое достоинство перед людьми, вроде тебя, которые продолжают их угнетать?