Вечером я ужинал в обществе Гильфа. Хальверд принес мне хлеб, суп и пиво и остался стоять в ожидании, когда я отпущу его.

– Сегодня ночь студеная и ветреная, сэр Эйбел, – промолвил он. – На севере было холодно, я уверен.

Я сказал, что временами жутко холодно.

– У нас здесь холодов не было, только легкие заморозки, полезные для яблонь. А сегодня ударит крепкий мороз. Слышите, как завывает ветер в трубе?

Я тотчас же вскочил на ноги и в два счета натянул сапоги. Я покинул замок через ворота для вылазок, которые мы держали заложенными на засов, но не охраняли, и стремительно пересек три луга. Я нашел ее в лесу, и объятия наши были слаще любого вина, а наши поцелуи пьянили сильнее. Она показала мне убежище, устроенное для нас ее стражами, и там мы лежали на мху и целовались, целовались и согревали друг друга: я закутал ее в свой меховой плащ, а ее широкий плащ из листьев накрывал нас обоих. Мы говорили о любви, и все, сказанное нами, заняло бы книгу толще этой. Однако все наши речи сводились к одному: я любил ее, а она любила меня, и мы долго, очень долго ждали встречи и больше никогда не расстанемся.

Наконец она сказала:

– Я избрала тебя своим орудием и исполнила тебя словами, с которыми тебе надлежало обратиться к Арнтору и ко всем на свете королям рода человеческого, я сделала из тебя человека, достойного говорить с королями, и считала такой свой поступок правильным. Но все это глупости, и значение имеет только любовь. Я стану твой женой, здесь и сейчас.

Она изменилась, пока говорила; зеленая кожа стала белой.

– Нет, – сказал я, порываясь подняться.

– Я стану твоей законной женой – во всяком случае, мы всем так скажем, – и буду жить в темных комнатах, и расчесывать волосы при бледном лунном свете твоей ночи, и умащать свое тело благовониями для тебя.

– Нет, – повторил я. – Я буду любить тебя в любом обличье, но больше всего люблю тебя такой, какой ты была здесь.

– Не говори с королем. Пообещай, что не будешь.

Я рассмеялся:

– Я шел в бой против войска ангридов. Ужели в Тортауэре страшнее?

– Для тебя? Да.

Я задумался над ее словами и наконец сказал:

– А как же ты? Разве ты боишься только за меня? Будешь ли ты в безопасности здесь?

Она заплакала.

Я вернулся в Редхолл с припорошенными снегом волосами. Хальверд дождался моего возвращения и принес мне кувшин горячего эля, что было весьмо любезно с его стороны. Я сообщил, что завтра утром отправляюсь в Тортауэр.

– Вы хорошо знаете Тортауэр?

– Совсем не знаю. Я никогда не бывал там.

– Я бы посоветовал вам найти какого-нибудь друга, который представил бы вас, какого-нибудь человека, знакомого со двором.

Я объяснил, что пока не прибудет Бил, у меня такого друга не будет, и отослал управляющего спать.

Мне и самому следовало бы лечь спать. Но я продолжал сидеть, прихлебывая обжигающе горячий эль, задумчиво глядя в огонь и размышляя о словах Дизири. Она не сотворила меня, как Кулили сотворила эльфов; мои родители произвели меня на свет. И все же в известном смысле она сотворила меня, многому меня научив, – и прежде всего научив словам, которые мне предстояло сказать в Тортауэре. Я закрыл глаза и услышал крики чаек, кружащих близ пещеры Парки, и плеск крыльев в воздухе. Что же я должен сказать?

Это явно не обычное послание, ибо я знал, что я не обычный человек. Я жаждал добиться славы и стать искусным воином и не знал, что слава и репутация искусного воина нужны мне для того, чтобы король выслушал меня. Тауг тоже встречался с Дизири, но она не передала через него никакого послания, и он мечтал только о плуге – о медленном чередовании времен года и о простой крестьянской жизни, в которой пределом мечтаний является покупка еще одной коровы.

В Редхолле я мог бы жить многие годы, тренируя своих людей и наблюдая за работой на полях и в сыроварне. Если бы Мардер призвал меня на службу, я бы пошел. Но если бы не призвал, я бы остался жить здесь, раз в месяц наведываясь в Форсетти и трижды в год посещая Ширвол. Дизири поселилась бы со мной; и если бы моим служанкам казалось, что по коридорам замка ходит женщина, не вполне похожая на представительницу человеческого племени, что ж, пускай бы они сплетничали в свое удовольствие. Как там называла меня Ульфа? Рыцарь-чародей, хотя Гильф и Облако обладают способностями, которые любой человек счел бы сверхъестественными…

В темном углу комнаты, самом далеком от горящего камина, тьма сгустилась еще сильнее. Я решил, что просто огонь начал угасать, и сказал себе, что не имеет смысла подбрасывать дрова в камин; скоро я все равно отправлюсь на боковую, а угли будут тлеть до рассвета.

Тьма продолжала сгущаться. Ковер на полу, ветвистые оленьи рога на стене и кувшин с элем оставались освещенными, как прежде. Однако черная ночь втекла в комнату и затаилась в углу.

Я позвал по имени Ури и Баки, предположив, что это какая-нибудь очередная их выходка, а потом обратился ко всем эльфам. Представители нескольких кланов были именно такого цвета, говорил Мани, и они часто играли шутки с Бертольдом Храбрым. Но если сгустки темноты и являлись эльфами, они не откликнулись.

Наконец я позвал Орга, хотя думал, что тот остался со Своном и остальными. Он ответил мне из-за кресла. «Силы небесные!» – воскликнул я, и в углу раздался смех – смех, наведший меня на мысль о ледяных северных пещерах и сосульках, которые нежно звенят (как говорила Борда нам с Мардером), когда задеваешь их в темноте острием копья.

Она выступила из мрака, как ты выходишь из темной комнаты в хорошо освещенную. Еще секунду назад я бы сказал, что в Редхолле нет женщины выше меня ростом, хотя Хела была выше, а дочери Ангр превосходили ростом ее сынов.

Эта женщина возвышалась надо мной и из-за своей золотой короны казалась еще выше. Тонкая и гибкая, как ивовый прутик, длинношеяя и длинноногая. С блестящими смоляными волосами, уложенными в такую прическу, что на мгновение мне показалось, будто корона надета поверх бархатного капюшона.

– Разве вы не узнаете меня? – Она снова рассмеялась, и в смехе том не слышалось веселья, ни тогда, ни впоследствии. – Мы встречались, вы и я, только одетые иначе.

Я поклонился:

– Я никогда не смог бы забыть такую леди.