По правде говоря, видя работу станков, я испытываю возбуждение сродни сексуальному, поэтому иногда нарочно заезжаю на завод полюбоваться отлаженным процессом. В конце концов, создатель имеет право насладиться результатом своего труда.

Итак, я решаю предложить Фернену нечто действительно выдающееся: голландского циклопа с ластами вместо рук, а главное (замрите от восторга!) - с оформившейся радужной оболочкой изумительного зелёного цвета. За такого красавчика я возьму с него тысяч сто, не меньше, даже жалко продавать: его можно было бы сделать талисманом нашей фирмы! Но надо расширять сферу деятельности - ведь во Франции много богатых людей.

Когда мы только начинали, было несколько жалких попыток составить нам конкуренцию, но они лопнули как мыльные пузыри. То, что у нас работают лучшие специалисты, стало ясно всем очень быстро, ибо продукция нашей фабрики не гнила, не расползалась, не воняла, не теряла цвет и сохраняла вид совсем свежего выкидыша. Никто не хочет заплатить большие деньги за новую игрушку, а на следующий день обнаружить, что она превратилась в кучу обломков. Мы сделали ставку на качество и не прогадали. Доверие - то, что составляет в наше время такую редкость - позволило нам обойти всех конкурентов. Большинство коллекционеров знакомо друг с другом, даже если живут в разных концах света. Одинаковые интересы и необычность увлечения объединяют их в своеобразные клубы и сообщества. Существует даже что-то вроде конкуренции: каждый хочет иметь то, чего нет у других. Конечно, людей, которые могут позволить себе подобное соревнование, немного, как и вообще тех, кто увлекается этим своеобразным хобби, ибо естественный материальный ценз не допускает в ряды коллекционеров тех, кто не способен заработать в год больше миллиона.

Клиенты у фирмы нашлись сразу, и не только частные. Несколько стран регулярно пополняют у нас свои музейные экспозиции. Мы, тем не менее, гордимся, что именно в России впервые появилось шоу мёртвых уродцев. Я, разумеется, имею в виду созданную Петром I Кунсткамеру.

Конечно, есть у фирмы и враги. В первую очередь это представители религий. Не проходит и дня, чтобы под окнами моего офиса не устроили демонстрацию в защиту прав детей или ещё чего-нибудь, но обычно к обеду митингующих разгоняет полиция.

Говорят, будто мы дважды приветствуем порок: с одной стороны зарабатывая на нём, а с другой, потакая ему. Но я спрашиваю: что такое порок? По нашему мнению, порок есть не то, что человек делает вопреки мнению других людей, а то, что он совершает с целью вызвать недовольство. Мы же никогда не ставили перед собой подобной задачи, а наоборот, работали, стараясь удовлетворить вкусы собратьев, не могущих сделать этого самостоятельно. Поэтому мы считаем свою деятельность в высшей степени гуманной и общественно полезной.

Разве люди, размахивающие под моими окнами плакатами и выкрикивающие дурацкие лозунги, думают о детях, которых якобы защищают? Нет, в первую очередь, они озабочены демонстрацией своей либеральности, демократичности или гуманности. Они даже не понимают, что младенцы, которых присылают к нам на завод, никогда не стали бы здоровыми ребятишками, бегающими по утрам в школу. Это мы, наши банковские счета и ревущие станки, день и ночь перегоняющие формальдегид и спирт, спровоцировали их появление - не как потомства, а именно как товара. Их родители скидывали одежду и сбивали простыни только с одной целью - заработать! Вовсе не милых ангелочков представляли они, кончая в угаре алкоголя и дури, а деньги, хрустящие, пахнущие свежей типографской краской деньги - единственное, что чего-то стоит на этом свете!

Журналисты пишут, будто мы платим за смерть, моих детей дразнят в школе труповозами, ненормальные постоянно присылают мне угрозы, проповедники не устают поминать меня в обличающих проповедях, но я на всё отвечаю одно:

– Отвалите! Не мешайте строить мир достатка и процветания!

При виде необычного циклопа Фернен приходит в восторг. Он выкладывает сто тысяч, не торгуясь, а потом спрашивает, нет ли у нас олигофренов - ими очень интересуется один его большой друг в Париже.

Я отвечаю, что нет, поскольку подобные дети обычно не умирают при родах и воспитываются в специальных школах.

– Большая, ужасная ошибка, - качает головой мсье Фернен.
– Из-за гуманизма цивилизация катится в пропасть!

– Почему?

– Как?!
– восклицает француз.
– Разве вы не понимаете? Ведь это малодушие уже привело к тому, что человечество стало тупиковой ветвью эволюции. Оно не развивается, не совершенствуется. Скоро мы вымрем, как динозавры, из-за того, что слабые и откровенно ущербные особи не уничтожаются естественным отбором, а размножаются, уродуя генофонд. Это разве гуманизм? По-моему, скорее человеконенавистничество!

Мсье Фернен уходит из моего кабинета, кипя от возмущения, но счастливый - ведь он заполучил редкий экземпляр.

Его рассуждения о гуманизме и эволюции убоги и смешны: кажется, подобные позиции развенчали давным-давно. Однако ему, должно быть, очень уютно в своём ограниченном мирке ненависти и заблуждений. Ничтожный человечишко, мне он отвратителен.

– К вам ещё один посетитель, - говорит секретарша, когда я нажимаю розовую кнопку.
– Некто доктор Шпигель.

– Кто такой?
– я хмурюсь, безуспешно пытаясь вспомнить клиента с такой фамилией.