– А почему Миюри ничего не сделала, только детей пыталась заполучить?
– Ма не захотела ждать, пока Ба намечтается.
– Кишка оказалась тонка?

– Знаешь, я много лет так и думала. Миюри говорила всем, что Герман, подобно ронину без сюзерена, стремится только к смерти, но не к победе. Его страна проиграла, его господин пал, друзья убиты, а самого его заочно осудили и казнят, стоит ему покинуть селение и показаться на глаза посторонним. Причём сам он как бы и не против. Не осталось ничего, что держало бы его на этом свете, кроме странного запрета гайдзинской веры на самоубийства.

– Это была ложь?
– даже не пытаясь изобразить интерес, уточнила окасан, устраивая подбородок на темени дочери. Макушке сразу стало тепло, а самой Нанао - уютно-уютно.

– Это была правда, - обачан опять улыбнулась так, что девочка невольно поёжилась.
– Правда, но не вся. Читай!

– Это что?
– насторожившаяся Ма подтянула к себе пачку листов и ловко, словно веер, разложила на столе перед собой.

– Дневник. Или мемуары. Или исповедь бумаге - сама выбирай. Нашли во время ремонта под полом той минки*, где он жил последние десять лет. А ты ещё спрашивала, зачем я себе отжала коммунальные вопросы, от которых только головная боль и никакой пользы… И ведь хитро так, стервец, положил и упаковал, что ни вода не добралась до бумаги, ни мыши!

– Ни мы, - в тон старшей родственнице закончила фразу окасан.

– Стервец девок не только валял, он много чему у нас научился, - кажется, этот факт бабушку почему-то восхищал, а не злил.
– Видать и вправду некуда было идти отсюда, да и незачем. Где ему ещё столько сговорчивых красоток под бок подложат?

– С немецким у меня чуть лучше, чем никак, - задумчиво обратилась к макушке дочери Ма.
– Наверное, всем будет проще, если почтенная Юми-сама всё-таки сама скажет, что она такого нашла в этих записях.

– Что я нашла?
– Ба манерно потупила глазки, совсем так же, как делает дура-Матока, когда хочеть показать, какая он взрослая.
– О, ничего особенного. Просто оружие, способное перевернуть мир!

[*Минка - традиционный японский дом с двускатной крышей.]

– Ма, наклонись вперёд, - со вздохом попросила молодая женщина, а когда Юми-обачан с озадаченным видом сделала запрошенное - вытянула руку и ладонью пощупала лоб собеседницы.
– Странно. Ни жара, ни липкого пота, никаких других признаков лихорадки. Откуда тогда галлюцинации и навязчивые идеи? Для маразма, на мой вкус, ты, окасан, ещё слишком молодая.

– Не веришь?
– Ба выпрямилась и с прищуром посмотрела поверх головы Нанао.
– Не надейся, дорогая, я не брежу.

– Тогда как называется то, что я услышала?
– не осталась в долгу Ма.

– Это называется “адекватная оценка информации, полученной из достоверных источников”.

– “Достоверный источник” - это вот эти, как ты выразилась, мемуары?

– Не только. Дневник Германа Вернера, по большому счёту, только позволил свести все факты воедино и прояснил некоторые важные подробности. Например, как немец-экзорцист оказался совершенно один в море у восточного побережья Хонсю, где его и выловили “рыбаки” Миюри.

Юми-обачан жестом опытного картёжника (Нанао подсмотрела, как играли старшие девочки) выдернула из веера листов перед Ма один и зачитала:

“Не знаю, что произошло. На палубу у-бота,* с закрашенным номером на рубке, нас, пассажиров, экипаж пускал далеко не всегда, а в последние недели и вовсе совсем редко. Некий резон в этом был - флотской сноровки вовремя нырнуть в люк, который нужно было задраить за собой за считанные секунды до погружения, у нас не было. Да и отношение моряков, весьма почтительное поначалу, ко второй половине пути… даже не испортилось - стало равнодушным. Как к грузу, который нужно доставить из точки А в точку Б. Причём непонятно зачем - если только не считать приказ, отданный мертвецом и подтверждённый другими мертвецами. То, что некоторые из мертвецов были ещё живы и даже думали про себя, что сражаются за Родину, ничего, по большому счёту, не меняло.

Не знаю, что произошло. Думаю, после бегства из Средиземного моря, после перехода по Атлантике, когда под водой требовалось прятаться не только от любого шума, но даже от света дня, после Африки, где дважды пришлось буквально ощупывать берег, отыскивая замаскированные танкеры, люди просто устали. Экипаж собрался, когда у берегов Юго-Восточной Азии нам опять пришлось играть в смертельные кошки-мышки с несколькими флотами США. Но когда авианосные группы в окружении эсминцев остались позади, а по правой раковине замаячил берег самого крупного из островов Японии - силы просто кончились. И это случилось.

За минуту до удара сыграли погружение и боевую тревогу - за дни, проведенные на борту, я выучил все сигналы. Обычно в это время у-бот уже шёл под водой под шноркелем**, когда погода позволяла, но в тот день погружение почему-то отложили. Возможно - поломка, возможно - обычная халатность. Кто теперь скажет? Скорее всего это был не корабль - одиночный бомбардировщик или заблудившийся торпедоносец, которому повезло. В любом случае - мы начали погружаться, люк ставшего нам домом отсека задраили… а потом - страшный удар. Удар, от которого содрогнулся весь корпус, меня и Кристину сбило с ног, погас свет. Погружение продолжалось - слишком быстро, с увеличивающимся дифферентом на нос. Но тут нам, наконец, повезло - если только подобное можно назвать везением. Ещё один сотрясающий мир удар - и лодка вернулась на ровный киль. Мы лежали на дне, ещё живые, но уже мёртвые…”