Робкие надежды на чудо сменялись отчаянием и очередными приступами тошноты, которые затемняли все мысли. Наконец полковник Стэнли сказал, что не может больше смотреть на то, как она мучается, и вызовет врача из Москвы. В тот же вечер приехал из Москвы высокий, черноволосый, лет сорока врач по фамилии Мусатов. Он озабоченно осмотрел Вирджинию, выслушал ее и дал ей две таблетки, которые попросил принять перед сном. Он сказал, что эти таблетки снимают приступы тошноты и Вирджиния сможет спать нормально.

Действительно, в этот вечер Вирджиния уснула чрезвычайно быстро, и сон был глубоким, словно обморочным.

Она не слышала и не видела, как ровно через час после того, как она уснула, в ее комнату снова вошли этот врач и Мики. Не боясь, что она проснется, врач снял с Вирджинии одеяло, сделал внутривенный наркоз. Затем Мики заголила ей живот, и Мусатов тонкой длинной иглой ввел Вирджинии в полость матки редкий импортный препарат, прерывающий беременность, – простогландин. Поиски этого препарата даже у КГБ отняли три недели, поскольку в СССР нет медицинских препаратов, прерывающих беременность.

Укрыв Вирджинию одеялом и погасив в комнате свет, доктор Мусатов и Мики удалились.

В шесть утра Вирджиния проснулась от резкой боли внизу живота. Второй приступ этой боли заставил ее вскрикнуть и сесть на кровати.

Корчась от этих болей, сдерживая стоны, она еще полежала в постели. Но когда от очередного резкого приступа зашлось сердце, она поняла – ей не выдержать до рассвета. Колобком, поджав ноги, она спустилась с постели, набросила халат и, согнувшись, держась руками за поясницу, медленно спустилась вниз, к номеру, который занимал Стэнли.

На ее стук полковник открыл тотчас, словно не спал всю ночь и ждал ее. Увидев стонущую Вирджинию, он суетливо уложил ее на диван и тут же побежал в соседний номер будить врача. Мусатов появился со шприцем, тут же сделал ей укол анестетика и подтвердил догадки Вирджинии – похоже, что у нее начались предродовые схватки, именно этого он и боялся вчера.

Через десять минут личная машина полковника Стэнли уже везла Вирджинию и врача в Москву, в госпиталь. По дороге Мусатов на ломаном английском пробовал успокоить Вирджинию, говорил, что в госпитале остановят преждевременные роды.

В 7.30 они въехали в еще темную Москву. Уличные фонари освещали группы людей, спешащих к станциям метро, над которыми горели красные неоновые буквы «М». Зябкие кучки людей стояли на автобусных и троллейбусных остановках, и такие же молчаливые темные группы у дверей еще закрытых продовольственных магазинов. Москвичи и приехавшие из разных концов страны командированные занимали очереди за продуктами. Машина прокатила через центр города, нырнула в какой-то переулок и остановилась перед высокими, металлическими, с каймой выпавшего за ночь снега воротами. Из проходной вышел солдат в армейском полушубке, валенках и с автоматом через плечо. Неужели ее снова привезли в тюремную больницу?

Солдат сонно протопал своими валенками по свежему снегу, заглянул в машину, стал проверять документы у шофера.

– Открывай! – резко приказал ему доктор Мусатов.

Солдат равнодушно вернул шоферу документы и пошел открывать ворота.

По занесенной снегом дорожке машина въехала во двор госпиталя, и Вирджиния поняла, что это не тюрьма, – они остановились у подъезда красивого современного семиэтажного здания с бетонным козырьком над парадным входом и одинаково белыми занавесками во всех окнах на семи этажах.

Мусатов и вышедшая из госпиталя санитарка помогли Вирджинии выйти из машины. Обняв Вирджинию за талию, санитарка провела ее в приемный покой. Здесь дежурная медсестра приказала Вирджинии раздеться, потом зачем-то взвесила Вирджинию на холодных напольных весах и, отдернув клеенчатую занавеску, показала Вирджинии на душ. Действие анестезии исчезало. Вирджиния снова ощутила тянущую боль внизу живота.

Вытираясь полотенцем, Вирджиния заметила, что у нее началось кровотечение. Она с ужасам смотрела на эту кровь, когда в комнату вошли уже знакомая Вирджинии дежурная медсестра и с ней какая-то старая, военной выправки женщина в докторском халате и с дымящейся папиросой в крепко сжатых зубах. Эта папироса – не сигарета, а папироса – в длинном белом бумажном мундштуке, с резким запахом грубого табака, – эта папироса в женских губах удивила Вирджинию.

Увидев в руках у Вирджинии окровавленное полотенце, старуха властно бросила дежурной медсестре:

– В малую операционную! – И, бросив папиросу на пол, загасила ее носком хромового сапога.

Очередной острый приступ боли заставил Вирджинию согнуться, охнуть от боли, закричать…

…Очнулась она от резкого запаха нашатыря. Она лежала в операционной, на хирургическом столе. Вокруг нее стояли несколько человек в белых застиранных халатах, в хирургических шапочках и масках на лицах. Отрывистыми фразами они разговаривали друг с другом.