И все-таки, приближаясь к Арбатской площади, к массивному – вон, за площадью – зданию Генерального штаба, Галя чувствовала, как все тревожней становится на душе. Она взглянула на часы: без трех минут пять, 12 декабря.

Через минуту, обогнув Арбатскую площадь, она выехала на улицу Фрунзе и подкатила к парадному входу Генерального штаба. Здесь возле каменных, расчищенных от снега ступеней стояло с десяток черных служебных машин. Наверху, у массивных дверей штаба, дежурила усиленная воинская охрана – автоматчики в армейских бушлатах. А на мостовой стояли два милицейских майора-регулировщика с мегафонами в руках и грубо, нетерпеливо приказывали катившим мимо гражданским автомобилям: «Не останавливаться! Быстрей проезжай! Не останавливаться!»

Но Галине нужно было остановиться именно здесь. Она притормозила у бровки тротуара, и в тот же миг один из регулировщиков подскочил к ней, стукнул деревянным жезлом по крыше машины:

– Проезжай! Кому сказано?!

Галина опустила стекло дверцы машины, хотела что-то сказать регулировщику, но тот опередил ее:

– Я тебе счас фары повыбиваю! Проезжай, сволочь! Кому говорю?! – И снова ударил жезлом по крыше машины.

– Ты сам сволочь! – взбесилась Галина. – Ты у меня за эти слова…

– Что?! – грозно наклонился к ней регулировщик.

– Я дочка маршала Опаркова. Я приехала встретить отца и мужа. – Галина посмотрела ему в глаза и с мстительным удовольствием увидела, как майор тут же побледнел и обмяк.

– И-извините… – заикался он. – И-извините… Я… я не знал… 3-здесь з-запрещена остановка…

– Отойди… – сказала ему Галина, увидев, что по каменным ступеням Генштаба уже спускаются отец и Юрышев. Отец был в маршальской шинели внакидку, а Юрышев – в новенькой генеральской шинели с пустым правым рукавом, заправленным в карман. И – в усах и с явно намечающейся бородкой. Черт подери этого майора-регулировщика – даже с мыслями не дал собраться!

Отец и Юрышев перешли улицу и подошли к машине, отец наклонился к открытому окну передней дверцы.

– Извини, Галя, я не могу с вами поехать. Я должен остаться здесь…

– Но, папа! Я же заказала столик в «Арагви»! – взмолилась Галя, боясь с первой же минуты остаться с мужем наедине и даже избегая смотреть на него. – Ты же обещал, папа! Сережа вышел из госпиталя, получил генерала, мы должны это отметить!…

– Галя, есть вещи поважней, к сожалению. Завтра в Польше будет объявлено военное положение.

Она испуганно вскинула глаза на них обоих:

– Война?

Отец досадливо поморщился:

– Пока нет. Пока – просто военное положение. А там видно будет. Но к вам это не относится. Поезжайте в ресторан без меня и вообще – проведите хорошо этот вечер. Я вам позвоню… – И ушел, сутулясь больше обычного.

Галина замерла. Она смотрела, как Юрышев обошел машину, левой рукой открыл дверцу и молча сел рядом с ней на широкое переднее сиденье. Несколько секунд они сидели молча, не глядя друг на друга. У Галины не было сил повернуться к мужу и посмотреть ему в глаза. Наконец она сказала первое, что пришло в голову:

– Ты… ты решил бороду отпускать?

Он уклончиво пожал плечами.

– Куда поедем, Сережа?

– Кхм! – кашлянул он. И сказал хрипло: – Я… я хотел бы поехать на могилу сына.

У нее рухнуло сердце. Значит, он все вспомнил, все! Покорно положив руку на рычаг переключения скоростей, она включила первую скорость, отпустила левой ногой сцепление и медленно стронула машину. До Новодевичьего кладбища, где была могила сына, было не больше десяти минут езды.

«Человеческими условиями» называлась колония № 821-ОР для несовершеннолетних преступников, расположенная в бывшем монастыре в двадцати километрах от Москвы, на берегу озера Глубокое. Каменная древняя монастырская ограда была надстроена тремя рядами колючей проволоки и шестью вышками с часовыми. В бывшей церкви, уже давно лишенной креста и золоченого купола – вместо него была буро-коричневая кирпичная надстройка и черепичная, заваленная снегом крыша, – располагался цех по пошиву солдатских полушубков и рукавиц. А место алтаря занимал грязный киноэкран – раз в неделю обитателям колонии показывали здесь старые и воспитательные фильмы. В задних комнатах и в кирпичной пристройке были учебные классы, столовая и кабинет начальника лагеря полковника Емельяновой. Небольшое прицерковное кладбище было, конечно, давно разорено, а на каменных надгробных плитах намалевана несмываемой масляной краской всякая похабель – в основном мужские половые органы и надписи типа: «Все отдам за большой и горячий член!» Вообще таких надписей в колонии видимо-невидимо – в туалетах, в бывших монастырских кельях, где жили по восемьдесят заключенных девчонок возраста от 14 до 18 лет, в коридорах, на стенах рядом с кумачовыми транспарантами и плакатами «Ударный труд и отличная учеба – путь к свободе», «Береги честь смолоду», «Честным трудом вернем доверие Родины» и так далее. Под этими призывами и прямо на них регулярно появлялись грязные матерные частушки и похабные рисунки. Лагерное начальство вело неустанную охоту за анонимными художницами, но художеством этим занимались, по-видимому, все, и особенно доставалось призыву «Береги честь смолоду». Чего только не писали и не рисовали под этим призывом! За две недели пребывания в этом лагере Вирджиния по этим надписям, оснащенным соответствующими рисунками, освоила весь русский мат.

Она была здесь действительно на особом положении: заключенная учительница английского языка. Остальные учителя и учительницы лагерной школы – шесть человек – приезжали в лагерь из Москвы электричкой к трем часам дня, и с трех до семи несовершеннолетние заключенные преступницы – бывшие воровки, проститутки, алкоголички и хулиганки – занимались русским языком и литературой, арифметикой, географией и историей. Других предметов не было, поскольку трудно было найти учителей для такой школы. Хотя бы потому, что «занятия» – малоподходящее слово для описания этих уроков. После шестичасового рабочего дня – с семи утра до часу дня, обеда – с часу до двух и получасовой прогулки по монастырскому двору всех учениц неумолимо тянуло в сон. Худые, недоразвитые, истеричные, злые, одетые в однообразную серую фланелевую форму и тяжелые кирзовые ботинки-бутсы, которые иначе как «говнодавами» никто здесь не называл, плохо вымытые (баня полагалась только раз в десять дней), они оживлялись на уроках лишь во время скандалов и ссор. Впрочем, ссоры вспыхивали постоянно – из-за ерунды, мелочей, и тут же превращались в грязную перебранку, усыпанную чудовищным матом. Усмирять их удавалось только начальнице лагеря Емельяновой – у нее тяжелый мужской кулак, и она пользовалась им чаще, чем отправкой провинившихся в карцер.