Холостому офицеру с его нелегкой службой не до сына-малолетки, чего ж тут не понять. Поэтому жил я не с отцом, а с его родителями, то есть бабушкой и дедушкой, ну и привык считать их и своими родителями. Отец изредка приезжал в отпуск – помню, как совсем мальцом я трогал его форму: погоны, эмблемы, кокарду. И был в восторге… Помню, как он брал меня на руки, смотрел внимательно, без улыбки. Теперь, конечно, я сознаю, что в моих детских чертах он угадывал черты лица той, что стала странной, навсегда ушедшей звездой его жизни…

Так! Похоже, во мне бывший филолог заговорил. Буду проще.

Стало быть, отец колесил по городам и весям, я рос без него. Пошел в школу. Учился хорошо. С товарищами ладил, никто не спрашивал, почему у меня не мама с папой, а дедушка с бабушкой – мало ли чего на свете не бывает. А я не распространялся.

Сейчас уж и не вспомнить, почему русский язык стал моим любимым предметом, не считая, понятно, физкультуры, которая у пацанов всегда на первом месте. У большинства все эти подлежащие, сказуемые, склонения и спряжения вызывают отчаянную, до зевоты, скуку, а мне – как рассказы о терра инкогнита, Колумбах и Магелланах… И английский учил охотно. Ну, словом, так шаг за шагом добрался до филфака.

Там попал как медведь в малинник: на одного парня пятнадцать девушек. Нет, это не помешало мне опять же учиться неплохо, но я почувствовал, что мне чего-то не хватает. Чего-то мужского, что ли, что необходимо должно быть в жизни… Решил заняться каким-нибудь серьезным спортом, но человек я по натуре вообще осторожный, предусмотрительный, выдающихся физических данных у меня нет. Потому заниматься единоборствами или штангой, прямо скажу, не тянуло, а всякими там авто-мотогонками – ресурсов нет. Выбрал стрельбу, благо стрелковая секция у нас в универе славилась далеко за пределами города.

И тут внезапно открылось: талант! Рука твердая, глазомер верный, нервы крепкие. Тренеры в меня так и вцепились, за год я шутя дошел до первого разряда. И кто знает, может, и стал бы первым в России (а может, и в мире) кандидатом филологических наук и мастером спорта по стрельбе… Но жизнь повернула по-иному.

Случился этот поворот в конце второго курса. Правда, в нем ничего неожиданного не было, поскольку не было у нас военной кафедры, упразднили за несколько лет до того. А коли так, то извольте-ка, студент Егоров, послужить Родине, вот вам повестка из военкомата.

* * *

Не могу сказать, что меня это огорчило. Все-таки я сын офицера. Вспомнились те давние отцовские приезды, его форма, награды, особенный, весомый звук шагов в армейских берцах… Отец к тому времени, кстати, вышел в отставку, получил квартиру в городе, где закончил службу, вроде бы женился – во всяком случае, появилась у него женщина. Мы с ним тепло переписывались, поздравляли друг друга с праздниками, но фактически стали если не чужими людьми, то кем-то вроде дальних родственников… Тем не менее я написал ему – так, мол, и так, иду в армию, по твоим стопам. Он это горячо одобрил, ответил стандартным «мужчина, не служивший в армии, – не мужчина», благословил, напутствовал и все такое. И я пошел служить.

В военкомате среди прочих документов я скромно предъявил призывной комиссии выписку из приказа Спорткомитета о присвоении мне первого разряда по стрельбе. Бумага попала к председателю, полковнику с эмблемами почему-то танкиста. Тот так и вскинул брови в радостном удивлении:

– Ух ты! Смотри-ка, вольный стрелок! Ну-ну, подойди, познакомимся поближе…

Познакомились. В итоге отправили меня в снайперскую учебку. Я не возражал, однако по наивности думал, что вряд ли там меня, перворазрядника, чему-то новому научат. Ошибался, конечно. Стрельба спортивная и стрельба боевая, спору нет, в основе одинаковы, но разница в деталях такова, что делает эти два занятия сильно отличными друг от друга.

Во-первых, нас, курсантов, учили не просто стрелять, а стрелять из засады в условиях полевых, лесных, городских – причем как в городской, так и в промышленной застройке. А в этих обстоятельствах умение безошибочно прицелиться и выстрелить – всего лишь полдела, один из элементов непростого искусства военного снайпера. Выбор наилучшей позиции, маскировка, умение психологически подготовить себя к многочасовому почти неподвижному и неслышимому сидению в засаде, с минимальными потерями энергии и наблюдательности, а также выработка морально-волевых качеств – все это входило в курс обучения.

Во-вторых, я был не совсем точен, называя нашу учебку снайперской. Это была часть, готовившая, скажем так, специалистов низового уровня полевой контрразведки, тех, кто в боевых условиях тянет лямку черновой противодиверсионной работы. Я попал, понятно, в снайперское подразделение, а были еще и специалисты силового задержания, и минеры-взрывотехники, и радисты-связисты… Но всех вполне жестко грузили физподготовкой, мы бегали, плавали, преодолевали препятствия, учились реальному рукопашному бою. Да, для нас, подразделения снайперов, эти дисциплины не были профилирующими. Но они были, и еще как были! И я приобрел оказавшиеся потом незаменимыми боевые навыки.