Вторая уже не шепчет — кричит:

— Тужься! Ещё! Сильнее давай!

Скинула простынь с лежащей, и он увидел живот, огромный. И кровь, вытекающую между ног. На колени рухнул, глаза закрыл, за край кровати держится, а потом крик. Тонкий такой, пронзительный. И снова боль — за спиной. Как вдоль позвоночника располосовали и тянут через спину органы изнутри. Невыносимо! Жарко! Больно! Он губы скривил, самому бы сейчас орать, а только молчит. И слово одно в голове: «Господи!» Обернулся, увидел крылья за спиной. Его крылья — белые, светятся. А должны бы быть красными, в крови, так больно было. Казалось, что с них стекать она, кровь, ручьём должна на пол, к ногам. И быть её должно не меньше, чем у той, что лежала рядом.

Он глянул вперёд перед собой. Женщина, вторая, заворачивала ребёнка в простыню белую.

— Девочка! — сказала она матери, улыбаясь. Положила свёрточек кричащий сбоку от роженицы. — Я тебе воды принесу, — попьёшь.

Женщина отошла, а он придвинулся ближе. Смотрел на это личико маленькое, тёмное, и волосики тёмненькие. И чувствовал, словно его к ней пришили. Нитками пришили. По живому пришили. И знал уже, что всю жизнь рядом будет! Всё сделает, чтоб только жила она, чтоб росла, любила, смеялась. Он руку к ней протянул, дотронулся до простыни и тепло её ощутил. И радость внутри. Свою радость.

— Держи, милая! Пей. — это матери вторая воды ко рту поднесла. Та сделала глоток и откинулась на подушку.

На дочь посмотрела, улыбнулась, к себе ближе подтянула, произнесла:

— Александрой пусть будет. Александра Николаевна. Девочка моя.

***

Третий день он тут уже. Просто тут. Ничего не делает. Он здесь и всё. Смотрит на них, наблюдает. Мать Пашей зовут. Странное имя для женщины. А та девчонка, что на печи он видел, — это Надя. Надежда. Сестра старшая Александры. Как и он — не отходит от свёрточка. Всё смотрит, трогает, головушку сестринскую гладит ручонками своими, нежными, маленькими.

Отца дома нет сейчас, он к вечеру приходит. И тоже сразу к дочке. И к жене. Паша почти не встаёт, ей Надя и пить, и есть в постель носит. Паша только по нужде — согнётся углом прямым и так идёт из дома. Спину распрямить не может. Болит спина, не разгибается после родов.

Женщина та, вторая, сегодня опять пришла. Есть им готовит. Снова каша. Та же, что и каждый день. Молока ещё надоила она и в сенях оставила. Это Пашиной коровы молоко. Надя сможет, если что, матери кружку зачерпнуть.

Надежда, четыре года ей всего, а глаза теперь такие, словно лет сто уже прожила. Она ж теперь за всё отвечает, пока отец в колхозе. Корову, конечно, не доит, но птицу покормить — её обязанность. И в доме убраться, и за мамой следить. Игрушка у неё одна всего — из тряпок сплетённая кукла. И ту она всё Александре под бок мостит, на, мол, играйся.

Николай вчера люльку принёс для младшей. Надя, та на печи спит. И представляет уже, как скоро с сестрой они тут вместе возиться будут. В сад Надю не водят — нет здесь сада. И школы нет. Вся деревня — несколько домов. Николай в соседнее село на работу ездит. Вся красота — леса вокруг Жоведя. И грибов много. Всё с грибами — и каша, и похлёбка. Они, сушёные, в корзине возле печи стоят. Мало осталось.

Тесно ему тут. Потолок и стены давят. Но не уйдёт, нет. Александра теперь как часть его. И не бросит он её никогда, малышку эту. Хранитель он ей. Она спокойная, мать свою плачем не расстраивает. Всё спит в основном. А он на неё смотрит. Каждая чёрточка в памяти навсегда останется. Каждая складочка. Глаз не оторвать.

1943 г.

— Надя! — Паша повысила голос до крика. — Надя! Сашка где?

— Да на дворе, возле порога.

— Веди сюда. Есть будем.

Надя выскочила из дома, схватила сестру, потащила к столу. И он за ними. Александра уже сама бегает, лопочет что-то. Никто не понимает, и он тоже. Но он везде за ней. Он рад, что в дом её сейчас Надя заволокла. Осень уже поздняя на улице. Холодно. А Александра в тонкой рваной одежонке. Ей холодно, да только она сама-то этого не замечает, не понимает. Потому что ей куры — интереснее. Те, что квохчут рядом и землю лапками роют. Ей бы их потрогать, а они, глупые, в рассыпную.

Паша дочку меньшую на руки к себе усадила и ложку с супом в рот суёт. А Сашка не хочет — ей бы снова туда, где куры гребутся. Суп по подбородку и вниз, на кофту. Пашка плачет, снова стирать. Руки болят уже, кожа потрескалась, в раны трещины превращаются. Жаль ему эту женщину. Молодая ещё, а силы уже словно покинули её. Паша всю неделю последнюю плачет — коровы нет больше. А дети есть, дети остались. Саше молоко нужно, да где ж его взять-то?

А больнее всего душе — Коленьки нет больше. Никогда не вернётся, детей не увидит! Её не обнимет! Как же она без него их в такое время-то вырастит? На супе из воды и двух картошек. Хорошо ещё три курицы есть. Справка пришла недавно, от ноября 1943 г. — пропал без вести. Красноармейца, стрелка, Мозгового Николая Григорьевича, 1907 года рождения, считать пропавшим без вести с седьмого августа 1941 г. Ни тела нет, ни могилы. А пропал-то ещё, оказывается, седьмого августа того же, сорок первого. Через месяц, как забрали, и погиб уже. А она-то рыдала, переживала, душу себе рвала — что ж не пишет-то? Соседке вон, Марии, что Александру принимала, муж несколько писем за эти годы прислал. А от Коленьки всё ничего нет.