И разглядываешь девушку, что держит в руках кувшин.

Она невысокая и какая-то очень хрупкая для хуторянки. Черты лица правильные, пусть и лишённые утончённого изящества столичных красавиц. Губы, пожалуй, тонковаты... зато алые, яркие, а зубки за ними - белые-белые. По плечам темной волной - волосы цвета воронова крыла. А движения полны особой, естественной грации, без тени жеманства и фальшивой кокетливости. И еще эта улыбка...

– Благодарствую.

– Пустое, - улыбается девушка.
– Доброму человеку отчего бы не помочь?

В большой глиняной кружке ещё плещется недопитая вода. Очень кстати, когда не знаешь, что сказать в ответ. Неторопливо, смакуя, словно выдержанное столетнее вино, цедишь простую колодезную воду. И, сделав последний глоток, произносишь то, о чём, кажется, вовсе не думал говорить:

– Ты меня не бойся.

Обронил слово, и самому неловко: к чему брякнул-то? Ведь и без того видно, что девчонка нимало не боится...

Откуда возник на его пути этот маленький хуторок? Ни дороги вблизи, ни иных признаков человечьего жилья. Наткнуться на него посреди Пустошей - уже было чудом. В низинке меж двух невысоких холмов, на сплошном ковре цветущего вереска - аккуратный, словно игрушечный, домик под охряной крышей из крашеной дранки. Ни подворья толкового, ни хозяйства - только домик да пяток невысоких яблонь. Да выложенный диким камнем колодезь и потемневшие доски навеса над ним.

А на низком крылечке - стройная девичья фигурка с кувшином. Будто только и ждала, что вот-вот из-за холмов кто-то выйдет к ее кукольному обиталищу.

– Да я и не думала бояться-то, - чернявая смотрит с отвагой истинной доверчивости: "Правда не боюсь! Ни капельки! Ну, неужто ты сам веришь, что меня кто-то может обидеть?!"

Искренняя у нее улыбка, щедрая... а на душе отчего-то не теплеет. Непривычна для него такая вот душевная щедрость. Не по себе от неё как-то... Отвык? Да, отвык. За последние восемь лет - напрочь. Страх в чужих глазах полюбить не смог, но смириться с ним - смирился. И перестал убеждать случайных людей, что бояться его не стоит. Ведь коли подумать хорошенько, пусть уж лучше боятся. Каждый из "отпрысков" Ласа Кладена заслужил этот страх сполна. И с чего вдруг ему захотелось убедить незнакомую девчонку в обратном? Может... и не для неё вовсе сказал те слова?

– Устал, небось, - говорит девушка.
– Давно в дороге, добрый человек?

Опять "добрый человек"... Это она о нем, о Рэлеке из Гезборга по прозвищу Тихоня. Посмеялся бы, да смешного мало. Наивная деревенская дурочка, сколько же она прожила в своей глуши, что не шарахается при одном только взгляде на его щёку, едва прикрытую редкой бородой?

– Давно, - он протягивает ей опустевшую кружку. Что тут ещё скажешь... Что последний раз видел человеческое жильё три недели назад? Что вторую неделю вокруг - ничего, кроме белого вереска на холмах и болот в низинах? Что пятый день шагаешь пешком, потеряв коня посреди Пустошей? Что два последних дня у тебя во рту побывали разве что скудные капли росы, потому как от жары пересохли даже болота со ржавой тухлой водой? И поэтому теперь, после всех этих мытарств, радушие незнакомой девушки больше удивляет и настораживает, чем приводит в умиление. Ведь смутные ныне времена. Недобрые.

А чернявая - знай блестит глазами и улыбается. Странной, чуть отрешённой улыбкой, словно и не тебе вовсе рада, а всему белому свету. И откуда такие берутся?

– Где родичи твои?

В ответ на осторожный вопрос девушка беспечно пожимает плечами:

– Одна здесь живу.

– Совсем?

– Совсем, - она снова пожимает плечами.
– Почему ты пеший? Здесь так не ходят, здесь только на лошадях.

– Да иду, вот...

Он вспоминает ту остановку у пересохшего ручья, неожиданное ощущение близкой опасности, и щелчок тетивы самострела где-то на вершине холма. Человек сумел уклониться от бельта, конь - нет. А стрелка Рэлек в сгущающихся сумерках даже не разглядел.

– Ты, верно, совсем умаялся идти, - говорит чернявая.
– Заходи в дом, добрый человек. Поешь и отдохни хоть до утра.

И смахивает со лба сбившуюся тёмную прядку...

* * *

...смахивает красивым, замечательно небрежным женственным движением... встряхивает головой... чёрные волосы - точно оживший обсидиан... карие глаза озорно блестят... вот шевельнулись призывно алые губы ... что-то говорят?.. манят?.. соблазнительный изгиб юного девичьего тела... трепет ресниц...

...И вот это тело уже падает в жухлую траву, осатаневший от воздержания мужчина наваливается сверху, ломает отчаянное сопротивление, жестоко и жадно сминает податливую плоть... Над холмами поднимается и гаснет в полуденном мареве отчаянный крик...

* * *

Рэлек вынырнул из омута наваждения. Резко сел, уставившись в темноту, провел рукой по лбу. Пальцы предательски дрожали, лицо покрылось бисеринками пота. Хлынувшая из каких-то потаенных глубин рассудка волна дикого желания разбилась вдребезги о стену ужаса и отвращения к самому себе.

"Вердаммер хинт! Похоже, дошел ты до точки, старый пёс! Слишком долго был один и от одиночества начинаешь сходить с ума!"

Это всё чернявая - её вина. Маленький игрушечный хуторок, как мираж, возник среди вересковых холмов и, как мираж же, растаял за спиной, но что-то осталось в сердце, никак не позволяющее его забыть.

Он протянул руку к фляге, поднял её, взвесил на руке и вытащил деревянную пробку. Вода, всё ещё чистая и холодная, определённо не могла быть видением, и вкус её оставался тем же, что и вчера. Рэлек запомнил его так же хорошо, как и запах волос чернявой...