Помимо языка, веры, законов и обычаев, Испания подарила Новому Свету лошадей, коров, овец, кур, уток, свиней, голубей, ослов, пшеницу, рис, горох, апельсины, виноград, рожь, сахарный тростник и бобы, получив взамен кукурузу, арахис, помидоры, табак, клубнику, хинин, какао, а позднее — коку и картофель. Но прежде всего, испанцы привезли из-за океана жестокий и бескомпромиссный индивидуализм, ставший главной ударной силой при столкновении с мирными туземными племенами, привыкшими к общинному укладу.

Потому что во время второй экспедиции адмирала стало ясно, что покорение новых земель не будет считаться миссией государства, когда короли возьмут всю инициативу на себя и воспользуются всей властью государственной машины, чтобы править столь аппетитными владениями. Нет, в большинстве случаев короли возложили эти функции на многочисленных свидетелей (и часто строгих судей), на частную предприимчивость своих смелых и отчаянных подданных.

Больше столетия Корона просто шла в кильватере первооткрывателей и энкомендеро [1] , рискующих жизнью и собственностью в деле расширения империи, а взамен на невмешательство государства обычно получающих большую часть добычи, при этом они умудрялись в трудные времена почти всегда уходить от ответственности.

Подобно тому, как Рим завоевывал Средиземноморье, посылая для захвата целые легионы и всегда оставляя на завоеванных территориях своих наместников, судей и сборщиков налогов для установления нового закона и порядка, так и Испания века спустя сумела завоевать Новый Свет, едва шевельнув пальцем.

Заняв выжидательную и недоверчивую позицию, испанские короли выбрали легкий путь покорения и завоевания земель, предоставив это тем, кто желал отправиться навстречу опасным приключениям, хотя и оставили за собой право наказывать тех, кто не вел себя по правилам, выработанным в тысячах лиг от места событий.

Естественным результатом этого стала неразбериха, проявившаяся с первой же минуты существования злополучного города, возведенного без какой-бы то ни было логики моряком, желающим лишь побыстрее сбросить со своих плеч ответственность за людей и животных и возобновить лихорадочные поиски желанного двора Великого хана.

— Люди болеют и чахнут, — заявил однажды вечером Луис де Торрес, закурив одну из своих любимых сигар у дверей дома доньи Марианы Монтенегро. — Мало кто может привыкнуть к здешней пище, и как только мы съедим все запасы и весь привезенный с собой скот, у нас не останется ни настоящего, ни будущего.

— Я никому не позволю съесть моих животных, пока не настанет срок, — твердо заявила немка. — А мои семена предназначены только для посева. Я сделаю все, что в моих силах, но у меня будет своя ферма.

— Не все могут похвастаться такой силой духа, потому что далеко не у всех есть Сьенфуэгос, которого они могли бы ждать, — заметил Луис — Большинство прибыли сюда, одержимые одной лишь мыслью: собрать растущее на деревьях золото и вернуться домой, разбогатев раз и навсегда.

— Они откажутся от этой идеи.

— И когда же, позвольте спросить? Когда их опустят в могилу? Колумб, по слухам, собирается продолжить путь на запад, оставив здесь губернатором своего брата Диего. Вы представляете в роли губернатора этого несчастного, не мечтающего ни о чем другом, кроме как стать епископом? Мы кончим так же, как форт Рождества, можете мне поверить.

— Не будьте таким пессимистом.

— Пессимистом? — удивился Луис. — Я всего лишь стараюсь быть честным с самим собой и могу сказать, что прежнее место было в тысячу раз лучше. Там, по крайней мере, были опытные люди, умевшие справляться с трудностями. А в Изабелле, если не считать Алонсо де Охеды и его буянов — нищих кабальеро, не имеющих ничего, кроме шпор да потертого плаща, — один лишь сброд, отъявленные негодяи, считающие себя обманутыми. Уже сейчас они требуют возвращения.

— Тогда лучше и в самом деле позволить им вернуться, — убежденно ответила Ингрид. — Покорить эти земли, установить взаимопонимания с местными жителями — дело весьма нелегкое, так что чем меньше останется здесь малодушных, тем лучше. Страх заразен, подобно чуме.

— А вы сами не боитесь?

— Только одного...

— ...что Сьенфуэгос никогда не вернется, я знаю, — закончил за нее фразу Луис с едва заметной улыбкой. — Сила вашей любви со временем ничуть не уменьшилась, правда?

— Скорее наоборот, — искренне ответила Ингрид. — С каждым днем я чувствую себя только ближе к нему, и всё, абсолютно всё, я делаю ради него.

С приходом дождей на острове всё переменилось.

Окружающей местностью овладела печаль, подчеркнув растущее разочарование женщин, казалось, покорно принявших свое вдовство, а также то, что теперь им придется положиться на милость тех, кто решит на них напасть — ведь защитить их некому.

Они уже не казались теми свирепыми каннибалками, что защищали свое селение и с мечтой о кровавом пиршестве ожидали возвращения мужей, везущих с собой много аппетитных жертв. Нет, теперь они были не более чем скопищем хрупких перепуганных созданий, полностью осознающих свою уязвимость и понимающих, что пройдет много лет, пока оставшиеся в селении мальчики вырастут и станут воинами.