И ещё: здешние верующие уверены, что змей — воплощение Сатаны, подобие «змея-искусителя» из Райского Сада. Дух зла, а не кусок ползающего мяса из подотряда класса «пресмыкающиеся» отряда «чешуйчатые».

Ужалил — змей, змей — Сатана… «И влился в душу хладный яд….».

Она зашлась. В истерике, в судорогах, в плаче… В потоке бессмысленных движений.

И — обделалсь.

Запашок, звучание-журчание…

– Что, калище смердящее? Сосуд с мерзостью? Пролилась суть твоя? Проявила-а-ася. Не простёрла над тобой Божья Матерь длань свою спасающую. Возгордилась ты непомерно, возомнила себя мечом Господа, трубой архангельской. Нет тебе прощения. Ни в этом свете, ни в тамошнем. Отдана. Отдана ты мне. Вся без остаточка. В волю мою, во владение. Душой и телом. На веки вечные, на муки мученические. Съем я тебя, съем. Разгрызу-понадкусываю.

Только сейчас она заплакала. Но как обильно! Слёзы буквально заливали её лицо.

Есть набор стереотипов: не бить упавшего, не бить плачущего, не бить женщину… Зрелище человека, не совладавшего со своими сфинктерами, вызывает презрение, отвращение… Инстинктивно. Плюнуть, пнуть напоследок, прогнать, бросить и уйти. Стандартные реакции в большинстве человеческих популяций.

Можно связать с фундаментальными моделями поведения, основанных на инстинкте выживания в условиях распространённости желудочно-кишечных инфекций.

Попинать бы её… Обливая презрением. Это — нормально. Архетипически. Традиционно. «Как с дедов-прадедов заведено».

Да вот же какая несуразица случилась — Ванька-лысый припёрся! Который… клизму своему младенцу никогда ставить не приходилось? И приходить в восторг от зрелища фонтана дерьма через всю комнату. «От восторга» — потому что дитя мучиться животиком перестало.

А треть обделавшихся новобранцев в первом бою…? А бомбёжка или хороший артналёт, после которых у здоровых мужиков не только сфинктеры — руки-ноги отказывают? На месяцы-годы.

А в госпиталя не попадали, когда для героя — реально настоящего боевого героя — самое в данный момент главное — важнее всех звёзд и Георгиевских залов — вовремя поданная утка? Причём именно это — свободно изливающееся жидкое собственное дерьмо — и есть наиболее первый результат высоких душевных качеств, проявленных при свершении подвига. А звёзды и звёздочки… далеко потом.

Можно её попинать, заплевать, обругать… Она сейчас сгорает от стыда, мучается от унижения… Только это — проходит. И из памяти о собственном унижении вырастает ненависть.

Злоба к видевшим это.

Какой мощности вот эта конкретная душа? Как скоро стыд, страх, униженность перерастут в ненависть, в жажду мести? Которая из душевного внутреннего чувства превратиться во внешнее действие? Где, когда, в какой форме эта ненависть, это желание отомстить, уничтожить свидетеля унижения — реализуется?

Задавить жажду мести страхом? Довести до формы привычки: «Оно бы, конечно, хорошо бы гада, но…». Привести к смирению: «на всё воля божья, так предопределено…»? Или трансформировать в любовь: «да, я — плохая, я — сделала… стыдное. А он — простил! Он — хороший!».

На этом, последнем варианте, строится христианство. «Один раскаявшийся грешник любезнее Господу, чем десяток праведников».

Нужно знать обрабатываемого человека, нужно его видеть. А я даже лица её не вижу — темно. Примет ли она отсутствие моего «пинания», как великое благодеяние? Или — как само собой разумеющуюся мелочь? Или — как очередное унижение? «Даже пнуть — побрезговал».

Мне уже пришлось в «Святой Руси» «подминать под себя» разных персонажей. По-разному. Вот уже и вопросник сформировался. Выучила меня «Святая Русь»… приведению людей к покорности. Нарабатываю методики, накатываю технологии…

А вот архетипические реакции, с точки зрения личной безопасности… в отличие от инфекционной безопасности в стадах мокроносых обезьян, где они и нарабатывались… — неэффективны.

– Вставай, бл…дища. Калище-убоище. Не измажься. Поносилеще-непотребище. Мыться пойдём.

Измазанная, с прилипшими к мокрому телу песчинками, хвоинками и прочим лесным мусором, чуть слышно подвывающая, инокиня послушно встала на колени, и, отнюдь не препятствуя, но даже и помогая, в меру своих скромных возможностей, позволила мне собрать у неё на голове всё тряпьё, включая толстый тёмный шерстяной плащ с капюшоном. И чёрное монастырское платье.

Похоже на рясу, но чуть другое: инокини не носят ряс, женщины не бывают священниками. Большинство из них подходят к алтарю только раз в жизни — при венчании.

Согнутая так, что голова находилась на уровне моего бедра, сверкая в темноте белой, несколько грязной и пованивающей, быстро замерзающей в ночной прохладе мокрой задницей, инокиня изредка ойкала, наступив на ветку или шишку. Сухан вернул мне погашенную зажигалку, прихватил вещички, и мы отправились к озеру.

Она уже подвывала, уткнувшись лицом в песок, стоя на коленях у уреза воды, а я никак не мог решиться.