Малье де-Гравиль в коротких словах рассказал епископу про подвиг Гарольда.

– Не понимаю, что же в этом особенного, о чем бы следовало тебе беспокоиться, – обратился епископ к своему брату. – Чем сильнее вассал, тем сильнее и герцог… ведь он непременно будет твоим…

– Нет, в том-то и дело, что он никогда не будет моим! – перебил Вильгельм. – Матильда чуть-чуть не предложила ему напрямик мою прекраснейшую дочь в супружество, а я… да ты сам знаешь, что я прибегал ко всевозможным средствам, чтобы опутать его… но он ничем не обольщается… даже смутить его нельзя… Меня беспокоят не физическая его сила и неприступность, ум его приводит меня в отчаяние… А намеки, которые он мне делал сейчас, просто бесят меня… Но пусть бережется, не то я…

– Смею я высказать свое мнение? – перебил де-Гравиль.

– Говори, с Богом! – воскликнул герцог.

– Так я позволю себе заметить, что льва укрощают не ласковым обхождением, а угрозами и скрытой силой… В чистом поле он ничего не боится, смело поборется с самым сильным врагом, но если запутать его в ловко расставленную сеть, то он поневоле смиряется… Ты, герцог, только что упомянул, что не пустишь Гарольда отсюда.

– Не пущу, клянусь святой Валерией!

– Ну так ты должен дать ему стороной знать, что он должен или покориться тебе или же подвергнуться вечному заточению… Пусть покажут ему, что из твоих подземных темниц не в состоянии вырваться никакой богатырь! Я знаю, что для саксонцев всего дороже свобода и при одной мысли о заключении вся их храбрость исчезает.

– Я понял тебя – ты молодец! – произнес Одо.

– Гм! – промычал герцог. – Опасаюсь, что он не узнал от Гакона и Вольнота, на что я способен решиться! Жалею, что разлучил его с ними после первого их свидания.

– Вольнот совершенно превратился в норманна, – заметил улыбаясь епископ. – Он, вдобавок влюблен в одну из наших красавиц и едва ли думает о возвращении на родину; Гакон же, наоборот, наблюдателен и подозрителен.

– Вот его-то и надо присоединить к Гарольду! – сказал де-Гравиль.

– Судьба назначила мне роль вечного интригана, – простонал герцог в порыве откровенности, – я тем не менее люблю статного графа и от души желаю ему добра, насколько это согласуется с моими претензиями на трон Эдуарда.

– Разумеется, – подтвердил епископ.

Вскоре после этого разговора лагерь был перенесен в Байе. Герцог не менял своего обращения с Гарольдом, но постоянно уклонялся от разговора, когда граф заявлял, что ему пора возвратиться в Англию, где его ждут важные государственные дела. Вообще он старался как можно меньше быть с ним наедине и поручал Одо и де-Гравилю развлекать его. Теперь уж и в душе Гарольда были возбуждены сильные подозрения. Де-Гравиль прожужжал ему уши баснословными рассказами о хитрости и бесчеловечности герцога, а Одо прямо высказал, что Гарольду нескоро предстоит вырваться из Нормандии.

– Я уверен, – начал он однажды во время прогулки с графом, – что тебе хватит времени помочь мне изучить язык наших предков. Этот Байе единственный город, в котором старинные нравы и обычаи сохранились во всей своей чистоте. Большинство населения говорит по-датски, и я был бы чрезвычайно обязан тебе, если ты согласился давать мне уроки этого языка. Я довольно понятливый ученик и в течение одного года усвоил бы его настолько, что мог бы говорить датские проповеди.

– Ты, должно быть, изволишь шутить, почтеннейший епископ, – произнес Гарольд серьезно. – Тебе ведь хорошо известно, что я во что бы то ни стало обязан уехать отсюда на следующей неделе.

– Советую тебе, дорогой граф, не высказывать своего намерения герцогу, – предостерегал Одо смеясь. – Ты и без того уж раздосадовал его своей неосторожностью, а ты мог убедиться, что он страшен во гневе.

– Ты просто клевещешь на герцога, стараясь уверить меня что он способен нанести своему доверчивому гостю какое-нибудь оскорбление! воскликнул Гарольд с негодованием.

– Он смотрит на тебя вовсе не как на гостя, а как на выкупленного пленника… Впрочем, не отчаивайся: норманнский двор ведь не понтьеская темница, а узы твои будут состоять из цветов!

Заметив, что Гарольд готов ответить дерзостью, де-Гравиль, под каким-то предлогом, отвлек его в сторону и шепнул по-саксонски:

– Ты напрасно так откровенничаешь с этим епископом: он передаст все твои слова Вильгельму, который действительно не любит шутить.

– Сэр де-Гравиль, вот уже не первый раз Одо намекает мне, что герцог может прибегнуть относительно меня к насильственным мерам, да и ты тоже конечно, с добрым намерением – предостерегал меня и возбуждал мою подозрительность… Спрашиваю тебя прямо, как честного человека и благородного рыцаря: имеешь ли ты основание предположить, что герцог намерен задержать меня у себя в качестве пленника – под тем или другим предлогом?

Согласившись быть участником интриги, де-Гравиль утешал себя тем, что, посоветовав герцогу употреблять прием запугивания относительно Гарольда, он и угождал своему строгому повелителю и предостерегал на самом деле графа.

– Граф Гарольд, честь моя повелевает мне ответить тебе откровенно: я имею твердое основание думать, что Вильгельм задержит тебя до тех пор, пока не убедится, что ты исполнишь некоторые его желания.

– Ну, а если я настою на своем отъезде, не удовлетворив этих… желаний?