Женщина под бетонным козырьком театра отчаянно размахивала руками. Дождь все не унимался, стоял между нами стеной. Спустив ноги в поток, я пересек чавкающий под ногами газон, перелез через чугунный заборчик. Машины в пробке на Садовом кольце глушили от безысходности моторы, впереди, в тоннеле под Новым Арбатом передвигаться можно было только на лодках. На лобовых стеклах работали обезумевшие «дворники».

Мокрая, как курица, Аня наблюдала за тем, как я лавирую между бамперами. В облепившем тело платьице она выглядела очень сексуально. Потоки дождя захлестывало под козырек, и она то и дело расправляла складки намокшей ткани. Сломанный зонт держала в руке, словно трофей. С меня текло, как со снеговика в Сахаре в знойный полдень, но небо над головой уже просветлело, а над дальними крышами стало совсем ясным и голубым.

Достав мокрый, хоть выжимай, платок, я вытер мокрый, словно только что из-под душа, лоб.

— Хорошая погода, не правда ли?

Аня продолжала молча меня рассматривать. Пришлось пригладить по возможности волосы и вообще приосаниться.

— На тебя, как на живца, можно ловить сексуальных маньяков.

Она даже не улыбнулась. Не знаю, что выглядывала на моем лице, но смотрела не отрываясь. В штиблетах хлюпало, я снял их и вылил грязную водичку. Любимые, они никогда уже не будут выходными. Носки, прежде чем выкинуть в урну, зачем-то выжал. Асфальт под ногами не успел остыть, и это был приятно. На улице тем временем начали появляться первые прохожие. Пробегая мимо, они с интересом на нас поглядывали.

— Представляешь, какое совпадение, в Тадж-Махал тоже не пускают в обуви!

Анька продолжала молчать, но глаза у нее, впрочем, как и все остальное, были на мокром месте.

Я ее опередил.

— Не стоит, Анют! Плакать в дождь бессмысленно, никто не заметит…

Но слезы из глаз уже текли, через них она и улыбнулась. Закусила губку.

— Я… бывшего мужа… чтобы за Катькой в случае чего приглядел…

— А что, дело хорошее! — одобрил я. — Неча мужиков распускать, а то сядут на голову!

Улыбка Аньки стала шире, но и слезы потекли обильнее. По-видимому, эти явления были между собой как-то связаны.

— Думала, все, жизнь кончилась…

— Со мной такое происходит регулярно! Приятель мой, эскулап, рекомендует в таком случае напиться в лоскуты, и в этом есть логика. Тогда наутро тебе становится настолько тошно, что вся предыдущая жизнь кажется одним большим праздником…

Над быстро сохнущим тротуаром поднимался пар, висел в напоенном влагой воздухе. Стены домов отдавали накопленное тепло. Бульвар по обе стороны центральной аллеи оживал. Приятно было бы пройтись до метро босичком, но в лужах плавали бензиновые разводы, пришлось обуться. Шли бок о бок, как будто знали куда, и уж точно — зачем. Не глядя друг на друга, как гуляют вместе, но каждый сам по себе, засидевшиеся в браке пары.

И в вагоне метро стояли, как чужие, то есть едва ли не обнявшись. Миллионы людей спускаются под землю в надежде найти единственного человека — где ж его еще искать, как не в толпе? — но тщетно, и поиски откладываются на завтра. Потому что у каждого дня есть завтра и приходит оно с убийственной регулярностью. Когда-то, когда в прессе обсуждалась тема потерянности человека в большом городе, я предложил мэру выделять в каждом поезде по вагону для измученных одиночеством. Так и сделали, но ничего хорошего из этого не получилось. В то время как состав фактически возил воздух, там возникала страшная давка. Однако сама идея хоть как-то развлечь народ понравилась, и теперь в подземке колесит передвижная картинная галерея. Подумывают, не запустить ли по кольцу вагон-ресторан или как минимум вагон-бар…

В квартире за день скопилась духота. Мы вошли в нее задумчивые, словно по приговору суда. Чувство было такое, что нами двигает фатум. В деловитом спокойствии ощущалась обреченность. Сгорая от страсти, люди срывают друг с друга одежды, я тоже дал Ане банный халат и показал, где ванная комната. Открыл все окна. Воздух пах дождем. Стянул с себя успевшую высохнуть рубаху и долго курил, наблюдая, как меняется вдали цвет предзакатного неба. Если бы кто-то сказал мне, что такое возможно, я рассмеялся бы ему в лицо, но теперь это происходило со мной.

Потом… Что потом?.. Потом все было, как и бывает потом, но как-то механически, как если бы мы были не любовниками, а партнерами по сделке, и соитие наше предусматривал параграф контракта. Какой параграф? Думаю, о взаимопомощи высоких договаривающихся сторон при возникновении форс-мажорных обстоятельств.

Когда я вышел из душа, Аня сидела в кресле, поджав под себя ноги. Устроилась уютно, как будто это ее законное место в доме. Кто знает, может, так оно и было. Волосы на затылке собрала в пучок. Посмотрела на меня спокойным долгим взглядом и перевела его на картину на стене.

— Твоя жена? Красивая женщина! Как ее зовут?

— Догадайся с первого раза!

В холодильнике была только водка и большой галлон тоника, а из закуски несколько пакетиков с орешками. Выставив найденное богатство на журнальный столик, я поместился в кресле напротив. С той женщиной, что на портрете, посидеть экспромтом никогда не получалось. Возможно, в этом была и моя вина, а может быть, моя исключительно.

— Анна! Ее зовут Анна, как тебя.

Аня вернулась к разглядыванию картины. Смотрела долго, и интерес ее выглядел естественным. Не думаю, что в ее характере было играть на публику.