Шрифт:
Это был доктор Карл Карлович Ликоподиум.
Андрей Иванович подкрался к нему сзади и вдруг сильно потряс за плечо. Доктор в испуге обернулся и уставил на гостя свои бледно-голубые близорукие глаза.
— Ну, чорт с маслом, отчего ты не отпираешься? — крикнул Андрей Иванович.
— Фу, чорт с маслом, Грачев! — обрадовался хозяин, вскакивая со стула. — Откуда ты?
— С луны.
Приятели обнялись и расцеловались.
— Я, брат, у тебя крючок сорвал.
— Не важно. Не ты первый, не ты последний. Срывают.
— Неужели ты не слышишь звонка?
— Да займешься, знаешь, ну и не слышно.
— А разве у вас нет уже вашего личарды [11] ?
— В портерной.
— Постоянно?
— Нет, но знаешь…
— А, понимаю: "Когда не требует поэта"… А где Вильгельм?
— Тю-тю, брат… — Доктор свистнул.
— Что такое? — встревожился Грачев.
— За границей.
— Ах, чорт возьми! Это досадно.
— Еще с осени. Все со своей филологией возится. И ведь вот — чорт с маслом! — в кого он у нас уродился? Все Ликоподиумы, сколько мне известно, были медики.
11
Личарда — в старинной русской сказке о Бове-королевиче, Личарда — слуга короля Гвидона. Его имя стало нарицательным, в смысле — верный, но бестолковый слуга.
— Никого меньше аптекаря?
— Никого. А Вильгельм — филолог!
— А я, было, к его филологии хотел обратиться.
— Ну, брат, не взыщи.
— Слушай, Карл. Не можешь ли ты мне помочь?
— В чем дело? Садись. Говори.
Доктор сел, оседлал нос пенсне и воззрился на Грачева.
— Фу, чорт с маслом! Где ты так обгорел?
— На острове Опасном. Ведь я же тебе рассказывал?
— Так я тебе и поверил, держи карман! Это мистификация какая-то.
— Пусть будет мистификация. Так слушай…
— Постой. Я еще не завтракал. Давай чай пить.
— Не видал я твоего холодного чаю!
— Митрофан мигом подогреет.
— Где еще возьмешь ты Митрофана? Сам что ли в портерную побежишь?
— Чорт с маслом! Зачем мне бегать, когда у меня есть телеграф?
— Любопытно!
— Поучайся.
Доктор взял со стула крышку со шляпной картонки и поставил ее на среднем окне на ребро, белой стороной наружу.
Грачев расхохотался.
— Ну, брат не даром говорится, что немец обезьяну выдумал.
— Где тут немец? Какой немец? — рассердился доктор, имевший слабость выдавать себя за русского. — Я кровяной русский, не хуже тебя.
— Ну? Какой же ты русский, если кровяной, - подсмеивался Грачев, закуривая сигару и вытягиваясь на кушетке. — Вот, тебя и зовут Карлом… Разве это русское имя?
— А разве ты жид, что тебя Андреем зовут? — закипятился доктор: — Ведь это жидовское имя?
— Фу, чорт с маслом!
— Ну-да, чорт с маслом, — вот тебе еще доказательство: у немцев чорт с маслом, а у русских без масла.
— Повторяешься, брат! Слышал я твою остроту еще, когда ты в первый раз из Пошехонья с толокном приезжал.
Андрей Иванович расхохотался.
— Ах, ты, немчура этакая! Когда же я из Пошехонья с толокном приезжал? Да и опять-таки: Пошехонье Ярославской губернии, а я — Костромской.
— Неважно. В соседях, брат! Толоконник!
Андрей Иванович расхохотался еще сильнее, вероятно, потому, что ему не приходилось хохотать на своем острове и теперь он хотел наверстать потерянное. Глядя на него, доктор сначала кисло улыбался, затем пустил жиденький смех и наконец расхохотался еще сильнее Грачева.
— Ведь, вот ты какой, Андрюшка, — сказал он, присаживаясь на кушетку и тыча приятеля пальцем в бок: — как только приедешь, так меня и раздразнишь.
— Уж больно уморительно ты кипятишься, — продолжал смеяться Андрей Иванович.
В передней послышались торопливые шаги с аккомпанементом громкого сопенья и в комнату, задыхаясь от беготни по лестницам, ворвался Митрофан, личарда братьев Ликоподиум. Завидя Грачева, он любезно осклабился и низко поклонился.
— Что тебя никогда нет? — заворчал насупившись, доктор. — Подогрей самовар… да, вот, сбегал в лавку… Погоди, я дам денег.
Доктор схватился за карман и ушел в соседнюю комнату.
— Здравствуйте, Митрофан Лукич, — сказал Грачев.
— Кузьмич, сударь. Мое почтение-с. Как вас Господь милует?
— Ничего, спасибо. Ты как поживаешь? Все в портерной?
— Помилуйте, сударь, чего я в ней не видал, в этой портерной? Если я захочу себе удовольствие предоставить, так это я завсегда могу и без портерной? Это все Карла Карлыч нажаловались, — прибавил он, понизив голос и осторожно косясь на дверь, за которой скрылся доктор: — Житья мне от них нет, — все брюзжат, все брюзжат-с!