— Знаешь что, — сказала Лена, — возьми котенка.

— Зачем? — опешил Лешка.

— Так правильно будет… — Лена замялась. — что один у меня, другой у тебя… Они ведь тоже как братья… И потом, ты ведь уже скоро вырастешь. И уедешь учиться. Возьмешь с собой.

— Они же будут грустить друг без друга.

— А это будет гарантия, что ты вернешься, — сказала Лена с совершенно «взрослой» интонацией. — И вообще, пусть привыкает! Если люди грустят, значит, игрушки тем более должны.

Маме с папой Лешка об этом случае ничего не сказал. А сам подумал, что есть в этом что-то и правильное, и неправильное одновременно — что игрушки так похожи на живых зверьков.

Этой ночью луна с затянутого толстыми, мохнатыми тучами зимнего неба светила в окно и освещала Ленину кровать. Она спала, и ей снились игрушковые души. От сияния луны они отделялись от искусственных шерстяных шкурок, поднимались высоко-высоко в небо — в туманное холодное небо над Сибирью и Москвой, в ясное морозное небо где-то над Северным Полюсом, в жаркое и яркое небо над Африкой… Они все восходили на сияющую золотистую полян, где растут самые вкусные лунные ягоды, и смотрели печальными глазами на фигуру Самого Старшего Лунного зверя — в Ленином сне у него были рога, мягкие лапы и влажный нос. Этот зверь говорил игрушкам, что когда-нибудь они смогут ожить. Когда-нибудь, но не сейчас. Потому что людям — и особенно детям — обязательно нужен кто-то почти живой рядом. Кто-то, у кого будет игрушечная, но почти совсем взаправдашняя жизнь.