Его превосходительству виконту де Тегисе, капитану Леону де Луне, арагонцу из Калатаюда и бывшему владельцу большей части острова Гомеры, потребовалось несколько минут, чтобы тщательно обдумать ответ, после чего, с большим трудом взяв себя в руки, он кивнул.

— Согласен! Эти кабальеро — свидетели ваших слов... Как вам будет угодно!

Алонсо де Охеда снова вернул ему шпагу, взял табурет, предложенный ему Америго Веспуччи, и установил его в центре просторного зала; затем взобрался на него и принял стойку, а более полусотни дебоширов-посетителей сгрудились вокруг, предвкушая незабываемое зрелище от поединка с участием лучшего на свете фехтовальщика.

То, что произошло дальше, повергло всех в замешательство: капитан де Луна спокойно убрал шпагу в ножны, повернулся к противнику спиной и, устроившись за опустевшим столом, налил себе вина из кувшина и принялся неспешно его потягивать, с усмешкой наблюдая, как маленький человечек беспокойно топчется на табуретке.

— Ну что же вы? — возмутился Охеда, наблюдая за странной уловкой. — Нападайте же!

— Я и нападаю, — спокойно ответил тот. — По-своему.

— Как это — по-своему? — удивился совершенно обескураженный Охеда.

— А очень просто. Вы сами подали мне эту идею. Я и сам понимаю, что бретёр из меня никудышный, зато в воинском деле я знаю толк, а любому солдату известно, что, если наступление бессмысленно, в ход идет осада, — тут он громко рассмеялся. — Голод и жажда заставят вас спуститься вниз, хвастливый карлик, а если вы все же простоите достаточно долго, то все равно устанете, и тогда мне не составит никакого труда спихнуть вас с табуретки.

И словно в подтверждение того, что он не шутит, виконт запустил в Охеду кружку с вином. Тому пришлось уклониться, и он чуть не потерял равновесие.

— Так нечестно! — воскликнул он. — Вы обманщик и прохиндей!

— Почему вы так решили? — спокойно ответил противник, уже вполне овладевший собой, поскольку считал себя хозяином положения. — Вы сами поставили это условие, однако ни единым словом не обмолвились, за какое время я должен заставить вас спуститься. Так что время — единственное преимущество, которым я обладаю. Эй, хозяин! — крикнул он во всю глотку. — Жарь барана и тащи лучшее вино; я приглашаю всех есть и пить вволю — до тех пор, пока наш знаменитый и отважный капитан Алонсо де Охеда не соизволит спуститься на пол.

— И вы за все заплатите? — удивился хозяин.

— Плачу за все, что будет съедено и выпито, пока наш доблестный кабальеро стоит на своем пьедестале... — он сделал широкий жест, обведя им толпу посетителей, воодушевленных мыслью о том, что могут от души есть и пить и не заплатить при этом ни гроша. — Помолитесь как следует за вашего доброго друга Охеду, чем дольше он простоит, тем больше вы успеете сожрать! Да не забывайте хором кричать: «Да здравствует доблестный Охеда! Ура отважному капитану, который позволяет нам жиреть!»

— Ура! — прозвучало сразу несколько голосов, растягивающих слова на французский манер.

Охеда, похоже, пришел к заключению, что проиграл битву, и решил воспринимать происходящее философски. Он поднял руки, призывая к тишине, и неохотно кивнул.

— Ладно! — сказал он. — Я подожду, пока вы насытитесь. В конце концов, не каждый день преподносит бесплатный ужин, — он потоптался на ограниченном пятачке и добавил: — Но поторопитесь, здесь не очень-то удобно.

Как он сам признавался уже в глубокой старости, этот поединок был единственным, который храбрейший, отважнейший, благороднейший и при этом самый невезучий из конкистадоров проиграл за всю свою беспокойную жизнь. Но худшим воспоминанием о тех разгульных севильских днях было даже не это, а то, что он не сумел вовремя разобраться в характере Америго Веспуччи. А между тем, секретарь банкира оказался человеком еще более лицемерным и лживым, чем даже капитан Леон де Луна. Изображая дружбу и восхищение, которые на самом деле вовсе не питал, он вел себя подобно Макиавелли, потихоньку выкачивая из Охеды сведения о Новом Свете на другом берегу океана.

Пахнущий жасмином итальянец записывал его рассказы, составил длинную хронику и в конце концов присвоил все подвиги себе, уверяя, что совершил долгое путешествие вдоль берегов континента. Эту хронику он отослал своему покровителю, Рене Доброму, королю Иерусалима и Сицилии, герцогу Лотарингскому. Тот тоже увлекался космологией и, не подвергая сомнению правдивость своего протеже, распорядился опубликовать выдуманную историю, тут же получившую похвалы от европейских ученых, живо интересующихся всем, что касается новых открытий.

Для большинства из них открытие Нового Света, лежащего на полпути в Азию, выглядело намного интереснее, чем просто плавание в поисках более короткого пути в Сипанго, по этой причине, а также благодаря тому, что упрямый адмирал по-прежнему отказывался признать очевидное, в скором времени имя Америго Веспуччи стало даже более знаменитым, чем имя самого Колумба, хотя на самом деле Веспуччи не покидал пределов Севильи.

Несколько лет спустя картограф из Лотарингии Мартин Вальдземюллер опубликовал книгу, где назвал континент, расположенный к западу от Канарских островов, «землей Америго». Потом, узнав правду, он всячески старался исправить свою ошибку, однако поделать уже ничего не мог — к тому времени Новый Свет все уже называли Америкой, что оказалось, вне всяких сомнений, величайшей исторической несправедливостью всех времен и народов.