— Долго нам все равно не продержаться, сайет…

— Тебе не терпится вернуться домой, Кельдерек? Кто тебя ждет в Ортельге?

— Никто, сайет. Мои родители давно умерли, и я не женат.

— А девушка?

Он помотал головой, но тугинда не сводила с него серьезного взгляда.

— Здесь много девушек. Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас! — ибо наименьшим из зол, коими за него воздастся, будет наша смерть.

— Сайет, как вы могли подумать!.. — возмущенно выпалил Кельдерек.

Но тугинда еще несколько долгих мгновений пристально смотрела на него, пока они медленно шагали дальше под звездами. И перед внутренним взором охотника вдруг возникла Мелатиса — Мелатиса на террасе перед храмом, темноволосая, в белом одеянии и золотом кольчатом воротнике, закрывающем шею и плечи; Мелатиса, забавляющаяся с мечом и кинжалом; Мелатиса, дрожащая и потеющая от страха на краю ямы с медведем. Где она сейчас? Что с ней сталось? И все возражения замерли на устах Кельдерека.

На следующий день началась жизнь, которую охотник часто вспоминал в последующие годы. Жизнь чистая, простая и непосредственная, как дождь. Если он по-прежнему изредка сомневался в тугинде и задавался вопросом, к чему приведет ее смирение и вера в бога, то не успел запечатлеть это в памяти за недостатком времени. Поначалу неуклюжесть и тупость девушек приводила Кельдерека в совершенное отчаяние, и он неоднократно собирался заявить тугинде, что с ними каши не сваришь, как ни старайся. В первый день, когда они гнали кетлана на открытое место, Зильфея — совсем еще ребенок, самая юная из охотниц, выбранная за резвость и живость, — заметив движение Кельдерека в зарослях и вообразив, будто там дичь, выпустила стрелу, которая пролетела у него между рукой и боком. Тогда они вернулись со столь скудной добычей, что ему пришлось провести всю ночь за ловлей рыбы. На озаренной звездным светом отмели они поймали в сеть крупную брамбу, с колючими спинными плавниками, светящуюся, как опал. Он уже замахнулся острогой, когда плохо закрепленный колышек унесло течением, и рыбина, тяжело нырнув, утащила половину сети на глубину. Нита закусила губу и ничего не сказала.

К вечеру второго дня все ходили голодные, а исхудалого, изнуренного медведя держали в полузабытьи и подкармливали ошметками рыбы да испеченными на углях лепешками, которых и самим-то едва хватало.

Но отчаянная нужда и самых неуклюжих превращает в ловких да сноровистых. Несколько девушек хотя бы сносно стреляли, и на третий день им посчастливилось убить пять или шесть гусей. Вечером они пировали у костра, рассказывая древние предания о Бекле, о герое Депариоте, освободителе Йельды и основателе Саркида, о Флейтиле, бессмертном творце Тамарриковых ворот, и хором выводили мелодии со странными гармониями, незнакомыми Кельдереку, слушавшему с трепетным смятением сердца, как голоса кружат, сплетаются вокруг него, а потом спускаются один за другим все ниже и ниже, подобно самим Ступеням на лесистом склоне Квизо.

Вскоре Кельдерек забыл обо всем и стал жить настоящей минутой, в которой для него существовала только непосредственная действительность: росистая трава на рассвете, когда он молился, обратившись лицом к реке и воздев руки; запах трепсиса, когда они искали под листьями маленькие тыковки, созревшие накануне; зеленый знойный сумрак лесной чащи и напряженные переглядывания девушек, сидящих в засаде с луками наготове; вечерний аромат жасмина и мерное, как плеск мельничного колеса, шлепанье весел по воде, когда они поднимались вверх по реке, чтобы поставить сеть в каком-нибудь затоне. Уже через считаные дни девушки вполне овладели необходимыми навыками, и Кельдерек смог посылать своих подопечных по двое и по трое: одних — ловить рыбу, других — выслеживать зверя или сторожить птицу в тростниках. Он ежедневно тратил уйму времени на изготовление новых стрел взамен потерянных, пока не научил Муни мастерить их даже лучше, чем получалось у него самого. Всякие мысли об Ортельге и мести Бель-ка-Тразета он гнал прочь. Поначалу Кельдереку постоянно снился верховный барон, который вырастал из земли со страшным лицом из колотого камня и манил его за собой в лес, где ждал чудовищный медведь; или шел навстречу по берегу и откидывал капюшон, открывая мерцающее огнем, дышащее жаром лицо, уже наполовину сгоревшее, красно-серое, как тлеющее в костре полено, подернутое хлопьями пепла. Но скоро сновидения изменились, превратившись в туманные, мимолетные образы цветов и звезд, отраженных в темной воде, или облаков, плывущих над руинами крепостных стен средь пустынной равнины; а порой он будто въявь слышал печальный голос тугинды, обвиняющий его в каком-то еще не совершенном злодеянии, но точных слов по пробуждении никогда не помнил. Кельдерек не то чтобы перестал бояться за свою жизнь или поверил, что будущее не сулит никакой опасности, а просто отбросил все страхи и тревоги и начал жить от часа к часу, как все прочие обитатели леса и реки, сосредоточивая чувства на запахах и звуках, занимая ум единственно мыслями об охоте. Спал он урывками, как лесной зверь, во всякое свободное время дня и ночи, и просыпался обычно, разбуженный запыхавшейся серьезной девушкой, которая сообщала о своре обезьян, несущейся по деревьям к их стоянке, или о стае уток, севшей на воду поодаль от берега. Вся добыча на стоянке сваливалась в общую кучу, и часто, когда Нилита накладывала Кельдереку из железного котла, висящего над костром, он понятия не имел, какое там мясо, и лишь радовался, что кто-то из девушек успешно поохотился без его помощи.

На пятый или шестой день после того, как Шельдра вернулась из Ортельги с его луком (судя по всему, изъятым у Тафро без ведома Бель-ка-Тразета), Кельдерек стоял вместе с Зильфеей в лесу недалеко от опушки, примерно в полумиле от лагеря. Они укрылись в зарослях рядом с еле заметной звериной тропой, ведущей к реке, и поджидали какое-нибудь животное. Был вечер, и солнце уже окрашивало багрянцем ветви над ними. Внезапно издалека донеслось женское пение. Кельдерек прислушался, и по спине у него поползли мурашки. Он вспомнил песни без слов, исполнявшиеся у костра. В них чудились преображенные, но все же узнаваемые звуки: шелест ветра в листве, ропот речных волн, плеск челнов на неспокойной воде, ровный гул дождя. То же, что он услышал сейчас, напоминало многовековое движение природных творений, которые кажутся человеку вечными и неизменными оттого лишь, что собственная его жизнь слишком коротка: движение деревьев, растущих и умирающих; далеких звезд, меняющих свое положение в небе друг относительно друга; могучих гор, стирающихся в пыль под воздействием жары, холода и ветра в течение тысячелетий. Это походило на строительство великого города. Громадные отесанные глыбы перекликающихся созвучий поднимались, тяжело раскачиваясь, и опускались каждая на свое место, становясь одна на другую, все выше и выше, — и в конце концов сердце Кельдерека осталось далеко-далеко внизу и смотрело оттуда на бесконечные гряды облаков, ползущие над темной громадой завершенной крепостной стены. Зильфея стояла с закрытыми глазами и простертыми вперед руками. Кельдерек, хотя и скованный страхом, вдруг словно вознесся в иные, вышние пределы, где больше не было нужды в молитве, поскольку гармония, вечно пребывающая в разуме божьем, стала слышна его смиренной душе, исполненной благоговения. Он упал на колени со страдальчески искривленным ртом и услышал, как многоголосое пение постепенно стихает, а затем резко ныряет в безмолвие, точно рыба в глубину.

Спустя минуту Кельдерек поднялся на ноги и медленно двинулся к опушке с таким ощущением, будто он, бодрствующий, наблюдает за собой, погруженным в сон наяву. Сном этим была его собственная жизнь, где есть время и чувственное восприятие, голод и жажда, — жизнь, на которую сейчас он смотрел с сияющих высот тишины. Он заметил у себя на руке царапину от шипов тразады и ощутил где-то далеко-далеко в своем существе слабое эхо боли. Медленно, очень медленно он поплыл вниз, чтобы воссоединиться со своим телом. Они вновь стали одним целым — так собираются воедино раздробленные отражения в пруду, когда всколыхнутая вода вновь успокаивается, — и Кельдерек обнаружил, что стоит на опушке, глядя на открытый склон и почесывая оцарапанную руку.

По освещенному закатом косогору приближался Шардик, неуверенно петляя, часто останавливаясь и переводя взгляд с реки на лес и обратно. Поодаль за ним двигались широким полукругом восемь или девять женщин, включая Ранзею и тугинду. Когда медведь нерешительно замирал на месте, они тоже останавливались и стояли на равном расстоянии друг от друга, покачиваясь в такт своему напеву; вечерний ветер шевелил их распущенные волосы, слабо колыхал бахрому на туниках. Когда медведь трогался дальше, они следовали за ним — так, что он всегда оставался впереди и в центре. Никто не выказывал никаких признаков волнения или страха. Слаженное движение женщин напомнило Кельдереку инстинктивные одновременные повороты птичьей стаи в небе или рыбьего косяка в прозрачной воде.

Шардик явно находился в помраченном состоянии, но объяснялось оно остаточным действием сонного зелья или гипнотическими свойствами пения, было непонятно. Женщины позади него ритмично раскачивались из стороны в сторону, точно колеблемые ветром ветви, лучами расходящиеся от ствола дерева. Внезапно Кельдерека охватило неодолимое желание присоединиться к их опасному и прекрасному танцу, вверить свою жизнь Шардику, стать одним из тех, кому во всей полноте явлена сила Шардика и через кого она может излиться в мир. И с желанием этим пришла твердая уверенность, что Шардик не причинит ему вреда (хотя даже если он и ошибался, это не имело ни малейшего значения). Кельдерек вышел из-под деревьев и зашагал по направлению к огромному зверю.