Давно была потеряна живость, давно уже нечему было радоваться на свете. Гиганта среди горбачей одолевали старческие болезни. Вскоре он, наверно, умер бы своей смертью, если бы его дряхлость не была замечена врагами.

Однажды Убу возвращался из Антарктики, куда вновь стал заглядывать с тех пор, как вспомнил свое молочное детство, свою мать и когда прекратил путешествия с китихами.

По пути ему встретилась стая косаток.

Убу не любил косаток с детства, но зла от них ни разу не видел. Теперь один из зубатых китов совсем близко подплыл к Убу и уставился в его кроткие глаза своим злобным, осьминожьим взглядом. Стая окружила Убу.

Косатка-вожак, самый крупный в стае, медлил. Ему не так уж часто приходилось нападать на горбачей. Это было неприятным, опасным делом. Но все были голодны. Дней пять назад они напали на минке и не дали ему вынырнуть. И когда кит задохнулся под водой, они устроили пир. Но с тех пор у них не было удачной охоты. И теперь, глядя на Убу, вожак мысленно раздирал зубами нежный большой язык горбача.

Взгляды косаток, наконец, встревожили Убу, и он поплыл, ожидая, что они расступятся. Сейчас же острые зубы вонзились ему в хвостовой плавник. Убу ударил хвостом и встал головой к нападающим. Тотчас косатки повисли на всех его плавниках.

В те времена, когда горбач был помоложе, он легко переносил боль, но тут у него от внезапной слабости отвисла челюсть — и стремительный, как отпущенная пружина, вожак сунул голову ему в пасть. Убу сомкнул челюсти, но косатка уже несся от него прочь с куском языка в зубах.

Больше Убу не подпустил к себе ни одного кита. Гневная сила наполнила его тело, словно омолодила его. Верткие злобные враги, как брызги, разлетались от него в разные стороны, Страшные удары его плавников подняли волны.

Все же исход схватки был ясен. Это был последний огонь, еще живший в теле Убу. Он догорал. Косаток подвела лишь нетерпеливость их вожака, чей аппетит разгорелся еще сильнее.

Когда клубок хищников, как волна, отхлынул от Убу, вожак бросился вперед один, ничего не видя в окровавленной, кипящей, вспененной толще воды. Тогда на его спину обрушился такой удар, что гибнущий вожак еще услышал хруст своего позвоночника.

Его разрубленное почти пополам тело отнесло к стае. Стая смешалась и исчезла в мгновение ока.

Горбач медленно продолжал свой путь. Он чувствовал, что умирает — может быть, от ран, может быть, просто от утомления. Пришла пора отдаваться новому ощущению, когда кажется, что тело становится водой и сливается с океаном.

Кит подумал о косатках, увидел айсберг и подплыл к нему.

«Я победил их! Но я устал», — подумал Убу.

А косатки опомнились. Они снова шли по следу горбача.

Вскоре нагнали его.

Горбач больше не вступал в битву. Его тело вздрагивало от предсмертных судорог, а в мозгу расцветала симфония моря, впервые услышанная им в пору младенчества. Видеть он никого не видел. Только весь потонул в звуках. Потом оглох. Все кончилось.

Но хищники все еще думали: «Притворяется или нет? Пора или не пора?..»

В их движении угадывалось что-то жуткое и настораживающее, словно в косом взгляде нераспознанного убийцы. Но кто мог бы поднять тревогу? Птицы видели стадо косаток, но равнодушно молчали, и серые киты, эти беззащитные коровы, любящие морскую капусту, резвились в полосе прибоя, чувствуя себя сытыми, гладкими, глуповато-счастливыми. Их круглые многометровые тела, выходя из воды, мокро поблескивали на солнце, а серая или буроватая кожа казалась потертой, плешивой, пестрела от пятен, оставленных на китах усоногими раками.

Один из китов, не боясь обсохнуть во время отлива, переваливался с боку на бок, когда набегали волны. Он сладостно терся зудевшим брюхом о прибрежную гальку и бил хвостом, меряясь своей силою с накатом. Другой лежал на середине лагуны и дремал, позволяя птицам садиться на его голову и склевывать с нее паразитов. Остальные плавали и ныряли вдоль берега.

Молодая китиха кормила молоком приемного детеныша. Рядом с ней плескались ее собственный китенок и еще один сирота. Молока хватало на всех троих, и молодая мать была счастлива своими заботами.

Между тем косатки — их было около ста — успели окружить мирное стадо.

Многотонные чудища сбились в кучи, крутились, сгибали тела, колотили по воде плавниками, в китовых дыхалах дрожали клапаны — казалось, что низко ревело, фыркало, плескалось само небо над морем. То там, то здесь из воды вырывалась голова серого кита, но тотчас со звуком перестрелки щелкали челюсти хищников, и голова уходила под воду.

Не битва, а резня шла в бурлящей, клокочущей лагуне.

Один за другим серые киты, обмирая и не пытаясь сопротивляться, как сонные рыбы, переворачивались вверх брюхом. Волны, омывая их раны, алели и несли к берегу кровавую пену. Распростертые плавники китов трепетали, огромные беззубые пасти были плотно сомкнуты.