Мать еще долго делала большие бессмысленные круги, держа сына плавниками. Потом она стала успокаиваться и попробовала накормить малыша. От пережитого волнения молоко не било из железы струей, а вытекало по каплям. Убу сердито бодался, капризничал и только через четверть часа смог утолить свой голод.

Китиха сама не знала, чего испугалась. Врагов у горбачей мало, нападения редки, а память у китов слабая. Киты стали собираться вместе. Подплывали новые и новые. Встреча с китами-горбачами, поднявшими переполох, ничего не дала. Эти киты, встретившись с товарищами, издавали дыхалами звуки, которые говорили о возбуждении, но не могли заменить рассказа. У некоторых горбачей были поранены и сочились кровью плавники, у кого-то была прокушена губа. Видны были следы острых больших зубов.

Одна китиха вернулась без своего детеныша.

Куда исчез ее сын — этого Убу так и не узнал. Вскоре он забыл о предсмертном крике своего однолетка. Забыла о своем страхе за сына и беспечная мать Убу. Китенок продолжал шалить.

В ту пору горбачи подошли к Западной Африке, и молодой кит впервые услышал шум берегового прибоя. Африканский песчаный берег был пустынен и накален. Изредка показывались антилопы. Какие-то черные птицы, похожие на чаек, пролетали над головами китов. Поднимался шквальный ветер — казалось, что побережье сотрясается ревом неведомого зверя. Приходил штиль — зверь исчезал. Тогда киты начинали поиски пищи в прибрежной зоне. Убу, плывя рядом с матерью, прислушивался, как вода с шорохом гладит песчаный пляж, — и китенка тяготило смутное желание, чтоб у него выросли, как у антилоп, ноги и можно было побежать по суше. Откуда это бралось в нем? Может быть, просыпалась память далеких-далеких сухопутных предков? Или просто китенку мало было одного океане?

Пока мать занималась поглощением рыбешек, Убу все пытался подплыть к самому урезу воды, но всякий раз отступал, как только его плавники вспахивали дно, а под брюхом, царапая, начинали перекатываться камешки. Делалось неприятно, и Убу недовольно отфыркивался.

Но он был неугомонен, этот Убу!

Какой-то день выдался особенно усыпляющим, знойным, почти беззвучным: даже вечная симфония океанских глубин как будто подчинилась тягучей тишине надводного мира: медленней шевелились плавники рыб, реже щелкали клешнями поселившиеся в кораллах креветки, сонные акулы лениво преследовали свой обед, а тем, кто попадал все-таки в их пасть, казалось, лень было лишний раз пискнуть.

Киты спали. Убу еще раз попытался добраться до пляжа, но не преуспел и замер в полной неподвижности вблизи берега, чувствуя дно животом и приятно ощущая здоровую тяжесть своего четырехтонного мешковатого тела. Исподволь малыша охватила та незабываемая счастливая истома, какая знакома любому живому существу, погруженному в созерцание и бездействие, когда солнце греет спину, вода охлаждает тело, а жизнь кажется долгой, как бессмертие, и ласковой, как эта безмятежная минута.

Очнулся он от голода. Приснилась хлещущая струя молоке, никак не попадающая в рот.

Все еще во власти этого переживания, Убу не сразу понял, что лежит в луже. Солнце, не смягченное толщей воды, ослепило его. Он вздрогнул, пошевелился, мучительно ощущая непереносимую скованность движений, и, ударив по луже хвостовым плавником, похожим на огромную бабочку, поднял тучу из брызг, песка и гальки.

Море никуда не пропало. Оно было рядом, весело сверкало и начиналось позади китенка. Оно словно дразнило его: наконец-то ты оказался на суше и, наверно, доволен?

Как трудно было переходить из прекрасного мира, в котором он засыпал, в мир внезапной беды и бессилия! Убу забил хвостом. Его опавшая, приплющенная туша вздрагивала в такт ударам, но не двигалась с места. Тогда он уперся в дно грудными плавниками, но, попробовав попятиться, обессилел, упал и крикнул.

Его крик, похожий на гудок, напомнил ему о матери и придал надежду на близкое избавленье. Он стал гудеть громко и часто.

А море продолжало отступать. Шел отлив. Мать, приплывшая на зов детеныша, не могла приблизиться к нему больше чем на двадцать метров. Появлялись и другие киты из стада, но, покрутившись, уходили прочь. Дольше других рядом с матерью Убу держалась мать погибшего недавно детеныша. Она, как и мать Убу, выставляла голову из воды и, взглянув, как мучается китенок, устремлялась к нему в поисках подходов. Но Убу крутился как бы в ванне с песчаными краями, и подходов к нему не было.

— Уб-бу-уб-бу-уб-бу! — неслось из этой ванны.

Вскоре мать Убу осталась одна.

Сначала она пробовала подойти к Убу по прямой. Но на ее пути неглубоко под водой была яма, вырытая волнами и доверху забитая песком. Длинные грудные плавники матери уходили в этом месте в песок по самые подмышки, и китиха, выбравшись из западни, в отчаянии отплывала в море.

— Уб-бу-уб-бу! — трубил китенок, и она снова бросалась к яме.

Приближался полдень. Под солнечными лучами кожа китенка начала высыхать и нагреваться. Брызги, поднятые ударами плавников, плохо охлаждали кожу: вода в луже успела нагреться и быстро испарялась. Но страшнее солнца был смертельный жар, рождающийся внутри тела. Убу сгорал от своего непомерного веса, он дышал все чаще и чаще. Что-то могучее в последний раз встряхнуло его: он привстал на грудных плавниках и выполз из лужи. Нащупав под плавниками твердый грунт, он хотел ползти дальше, но тут горячая тьма наполнила его глаза, и он завалился на бок, выставляя живот. Он еще жил, но уже не издавал ни звука и слабо шевелил хвостовыми лопастями.

Наконец китиха, случайно обойдя яму и почувствовав под собой что-то твердое, стала выбираться из воды. Горбачей зовут длиннорукими китами. Подобно тому, как человек, связанный по ногам, способен ползти, подтягиваясь на руках, отчаявшаяся мать поволокла по обсохшему дну свое мощное тело, упираясь в грунт трехметровыми плавниками. Она вся вышла из воды. Ее бесформенная, какая-то вздутая туша могла бы напомнить человеку не древнее чудовище, а скорее оживший небольшой дирижабль. Только за толстой стенкой, как тяжелый молот, билось сердце.