Шрифт:
Моника встала. Потянулась за халатиком цвета лаванды, отороченным белыми кружевами. Не слишком прозрачным, но и не таким уж плотным.
— И сколько это будет продолжаться?
— Не слишком долго, — ответил Джонас. — За несколько недель я все улажу, максимум за два-три месяца. За меня будут говорить адвокаты. И потом, мне есть к кому обратиться и в мире политики.
— А почему бы тебе просто не получить повестку и не поехать на слушания? — спросила Моника. Взяла с ночного столика пачку сигарет, достала одну, прикурила от картонной спички. — Если тебе нечего скрывать…
— Я не говорил, что мне нечего скрывать. Я сказал, что не сделал ничего незаконного. Слушания в конгрессе, а может, и судебное разбирательство, могут нанести ущерб моему бизнесу. И немалый.
— Больший, чем побег? — В голосе ее слышалось сомнение.
Он застегнул молнию на брюках. Сухо улыбнулся:
— Бизнесмены не Считают побег глупостью.
— Но…
— Послушай, если я соглашусь давать показания, мне придется рассказать, как что делалось. «Интерконтинентал эйрлайнс» возникла не на пустом месте. Пришлось проявить смекалку. Найти пути и средства. У нас есть деловые секреты. Понимаешь? Ты меня понимаешь, Моника? Это бизнес.
— Они что-то нашли в твоих отчетах экономической комиссии, Джонас? — спросила она.
— Ничего они не могут найти, если не привлекут самых умных спецов с Уолл-стрит. А налоги… У меня очень ответственные бухгалтеры. С налогами мы вольностей не позволяем.
— Так в чем они могут обвинить тебя? Ты сказал, что они могут выдвинуть против тебя обвинение. На каком основании?
— «Интерконтинентал» получила хорошие секции в центральных аэропортах. Ты это понимаешь? Аэропорт ежедневно может принять определенное число самолетов. Число посадочных галерей ограничено. Некоторые авиакомпании, которым мы перешли дорогу, пришли в ярость и заявили, что с нашими контрактами не все чисто, что мы даем взятки, и так далее. Никто не может доказать, что мы давали взятки. Этого не было. Но мы нашли возможности… Короче, ты меня понимаешь. Другой вопрос, заключались ли нами сделки с другими авиакомпаниями с нарушением антитрестовского законодательства? Нет, не заключались. Но в жизни помимо белого и черного цветов присутствует масса оттенков. Меня с радостью поджарят на медленном огне. А кое-кто захочет отнять у меня два-три года, которые мне придется проторчать в суде.
— Джонас, то же самое…
— Послушай, — он перебил жену, — судебный исполнитель может заявиться сюда до рассвета. Мне надо собрать чемодан и сматываться.
— Куда? Где ты намерен скрываться?
— Судебный исполнитель спросит тебя об этом, и ты честно ответишь, что не знаешь. Я сам еще не выбрал, куда поеду. Позвоню тебе, как только где-нибудь обоснуюсь.
Из спальни Моника последовала за ним в кабинет. Он положил на стол большой брифкейс, открыл, начал складывать в него бумаги. Добавил квартовую [2] бутылку бербона.
2
Кварта — 0,95 л.
— А что я скажу Джо-Энн? — пожелала знать Моника. — Что ты растворился в ночи, убегая от судебного исполнителя? Что подумает ребенок?
— Скажи ей правду. То же самое, что услышала от меня.
— Что ее отец не в ладах с законом? Это я должна ей сказать? Что…
Джонас резко повернулся к жене.
— Не смей так ставить вопрос! — рявкнул он. — Не внушай ей таких мыслей! И не думай так сама! Бизнес есть бизнес, Моника, и иногда нам приходится делать совсем не то, что хочется. Джо-Энн скоро исполнится восемнадцать. Она уже достаточно взрослая, и ей хватит ума это понять.
Моника принесла с собой сигарету и теперь затушила окурок в пепельнице.
— Моника, извини.
Лавандовый халатик, ничего особенно и не скрывавший, плотно облегал ее бедра, приникал к груди, которую он ласкал лишь несколько часов тому назад.
— К сожалению, я не могу взять тебя с собой. Но при первой же возможности мы снова будем вместе.
— Естественно, — буркнула Моника. — Ты покинул меня уже в медовый месяц. Никогда тебя нет дома. Ты даже уехал на прошлое Рождество. Опять же по делам.
Прервать этот разговор он мог только одним способом: взял брифкейс и вышел из кабинета. Моника проводила мужа до двери. Его «кадиллак» с откидным верхом стоял на подъездной дорожке. Джонас открыл дверцу, бросил брифкейс на сиденье. Повернулся, чтобы поцеловать Монику.
— Крошка, разлука будет недолгой, — пообещал он. — Скорее всего, я позвоню тебе уже завтра.
Она подставила губы для поцелуя, но не ответила на него. И не приникла к нему всем телом. Джонас погладил ее по плечу, шлепнул по заду.
— До завтра. Я позвоню завтра, если смогу.
— Естественно, — прошептала Моника, смирившись с неизбежным.
— Моника, извини меня. Что еще я могу сказать, черт побери?
— Ничего…
Джонас оторвался от нее и шагнул к машине.
2
Моника постояла у двери, сначала наблюдая за красными задними огнями «кадиллака», затем за яркими звездами на безоблачном небе. Раздираемая противоречивыми чувствами, она не знала, плакать ей или ругаться. А может, совместить первое со вторым.