1. Когда Мария до Кармо Менезес ди Сикейра умерла, я смотрел в музее Прадо на «Менин» Веласкеса. Был июльский полдень, и я не знал, что она умирает. Простояв перед картиной до четверти первого, я медленно вышел, стараясь удержать в памяти выражение лица того, кто в глубине, так как вспомнил слова Марии до Кармо: ключ к «Менинам» — фигура на заднем плане, эта картина — перевертыш; пройдя через парк, я сел в автобус, доехал до Пуэрта дель Соль, пообедал в гостинице холодным gazpacho [61] и фруктами, потом прилег в своем затененном номере, пережидая полуденный зной. Около пяти меня разбудил телефон, даже не разбудил, а вывел из забытья, снаружи гудели машины, в номере — кондиционер, а мне чудилось, что это мотор небольшого голубого буксира, который в сумерках переплывает устье Тежо, а мы глядим на него с Марией до Кармо. Вызывает Лисабон, сообщила телефонистка, легкий электрический разряд (сработал коммутатор), и ровный, низкий мужской голос, уточнив мое имя, произнес: говорит Нуно Менезес ди Сикейра, в полдень умерла Мария до Кармо, похороны завтра в семнадцать ноль-ноль, я позвонил вам, исполняя ее волю. В трубке щелкнуло, алло, алло, проговорил я, там повесили трубку, сеньор, объяснила телефонистка, и связь прервалась. Я выехал в полночь на «Лузитания-экспресс». Взял только чемоданчик с самым необходимым и попросил портье забронировать мой номер на два дня. На вокзале в этот час было почти пусто. Меня, с моим билетом без плацкарты, начальник поезда отправил в последний вагон, в купе, где уже храпел какой-то толстяк. Я смиренно приготовился к бессонной ночи, однако крепко проспал почти до самой Талаверы-де-ла-Рейны. А после неподвижно лежал без сна, глядя в темное окно на покрытые мраком пустоши Эстремадуры. У меня было еще много времени, чтобы подумать о Марии до Кармо.

2. La saudade [62] , говорила Мария до Кармо, — это не просто слово, это категория духа, и доступна она лишь португальцам, раз они придумали для нее такое название, это великий поэт сказал. И она начинала рассуждать о Фернандо Песоа [63] . Я заходил за ней домой, на Руа дас Шагас, около шести, она поджидала у окна и, завидев меня на площади Камоэнса, отворяла тяжелую дверь, и мы отправлялись к порту, вниз, по Руа дос Фанкейрос и Руа дос Дурадорес, идем его дорогой, замечала она, это были любимые места Бернардо Соареса, младшего счетовода из Лисабона, полудвойника, если можно так выразиться, вон в той цирюльне сочинял он свою метафизику. Байшу [64] наводняла торопливая шумная толпа, закрывались конторы пароходств и торговых компаний, на трамвайных остановках выстраивались длинные очереди, зазывно кричали чистильщики и разносчики газет. Мы пробирались сквозь людскую толщу на Руа ди Прата, пересекали Руа да Консейсан и спускались к светлой и печальной Террейро до Пасо, откуда отчаливали на другой берег Тежо первые битком набитые паромы. А вот это уже район Алваро ди Кампоса, говорила Мария до Кармо, всего несколько улиц — и мы перешли от одного двойника к другому.

Лисабонское небо в тот час все светилось — белое над устьем, розовое над холмами, — дворцы XVIII века казались олеографией, и не было числа суденышкам, бороздившим Тежо. Мы подходили к причалам; здесь часто стоял Алваро ди Кампос, будто встречая кого-то, хотя встречать ему было некого, сказала Мария до Кармо и прочла несколько строк из «Оды морю» — о том, как на горизонте возникает пароходик и Кампосу начинает казаться, будто в груди у него вращается маховик. На город спускались сумерки, зажигались первые огни, переливчатыми бликами искрилась Тежо, а в глазах Марии до Кармо была глубокая тоска. Ты, пожалуй, слишком молод, чтобы это понять, мне в твои годы и в голову не приходило, что жизнь похожа на игру, в которую я играла в Буэнос-Айресе девчонкой, Песоа — гений, он сумел увидеть оборотную сторону вещей — реальных и выдуманных, вся его поэзия — juego de гev'es [65] .

3. Поезд стоял, в окошко виднелись огни приграничного городка, на лице моего попутчика читались удивление и беспокойство человека, внезапно разбуженного ярким светом, таможенник внимательно просматривал мой паспорт, — я гляжу, вы частенько сюда ездите, и что же вас так влечет в нашу страну, пробурчал он, дама, ответил я, дама с необычным именем Вьюланти до Сеу, красивая? — с усмешкой полюбопытствовал он, возможно, ответил я, она триста лет как умерла, а всю жизнь провела в монастыре, она была монахиня. Он угрюмо покачал головой, пригладил усы, поставил визу и протянул мне паспорт. Итальянцы шутники, заметил он, любите Тото? очень, ответил я, а вы? я видел все картины с ним, он даже лучше Альберто Сорди.

Наше купе проверяли последним. Окошко с шумом захлопнулось. Несколько секунд спустя кто-то на перроне качнул фонарем, и поезд тронулся. Свет снова погас, остался только голубоватый ночник, глубокой ночью я въезжал в который уж раз в Португалию, но Марии до Кармо больше не было, и у меня возникло странное ощущение, будто я смотрю с высоты на себя самого, как на кого-то другого, кто едет в полутемном купе июльской ночью в чужую страну на свидание с женщиной, которую он хорошо знал и которой больше нет. Такого я в жизни еще не испытывал, и мне почудилось в этом нечто от перевертыша.

4. Игра, объяснила Мария до Кармо, заключалась вот в чем: мы, человек пять ребятни, становились в кружок, говорили считалку, и потом тот, кому выпадало водить, вставал посреди круга и выкрикивал, обращаясь к кому-нибудь из нас, любое слово — например, бабочка, — а тот, другой, должен был произнести его наоборот, но сразу, не раздумывая, потому что первый вел тем временем счет и, досчитав до пяти, выигрывал, но успевший сказать акчобаб сам становился королем, выходил в круг и выкрикивал свое слово.

Пока мы шли обратно в город, Мария до Кармо рассказывала о своем эмигрантском детстве в Буэнос-Айресе, и я представлял себе дом на окраине, кучу детей, нехитрые бедняцкие развлечения — там жило много итальянцев, сказала она, а у отца был старый граммофон с трубой, и он вывез из Португалии несколько пластинок с фадо, шел 39-й год, по радио передали, что франкисты взяли Мадрид, он все время плакал и ставил пластинки, таким он и запомнился ей в последние месяцы жизни — сидит в кресле в пижаме и беззвучно плачет под фадо в исполнении Иларио и Томаса Алкайди, а она убегала во двор играть в juego de rev'es.

Наступил вечер. Позеленевший бронзовый всадник выглядел как-то нелепо на опустелой Террейро до Пасо, поужинаем в Алфаме [66] , предложила Мария до Кармо, закажем что-нибудь такое, к примеру arroz de cabidela [67] , это сефардское [68] блюдо, евреи не сворачивают курам шею, а отрубают голову и поливают кровью рис, я знаю одну таверну в пяти минутах ходу, так, как там, его нигде не готовят. Мимо медленно, со скрежетом прополз желтый трамвай, полный усталых лиц. Я знаю, о чем ты думаешь, сказала она, ты думаешь, зачем я вышла за этого человека, зачем живу в этих дурацких хоромах, чего ради играю в графиню, когда мы встретились в Буэнос-Айресе, он был блестящий офицер, с прекрасными манерами, а я — забитая нищая девчонка, которой опостылело видеть в окно тот двор, он вытащил меня из тоски, из дома с тусклыми лампочками, где за ужином слушали радио, и я, несмотря ни на что, не могу это забыть, не могу его бросить.