Шрифт:
Цара умолкла. Колебание груди Зюлимы остановилось.
Казалось, все существо ее устремилось к ответу Михаила.
Он рек:
«Я славянин, — и это весь ответ мой!»
«Он очень темен», — сказала царевна восставая, окаменевая предчувствием.
«Как скоро начал я чувствовать себя, поклялся быть верен богу и отечеству, и с сим чувством спиду в гроб. Надеюсь, что мой бог и повелитель воздаст мне там, где цари и подданные, побежденные и победители явятся в природном образе своем!»
«Какой монарх на троне величия своего откажется быть обладателем Золотой Орды и Зюлимы!» — сказала она с кротостью, потрясшею душу Михаила. Жестокость не была основанием сердца его.
«Ни один! — вещал он, — кроме князя Российского, даже пленного!»
«И намерение твое непременно, вечно?»
«Как вечен бог, коему мы оба поклоняемся!»
«Я погубила тебя, — сказала Зюлима со вздохом, — я погубила тебя невозвратно; но и сама должна погибнуть.
И если божества, создавшие россиян и ордынцев, освещающие Восток и Запад, если божества сип имеют между собою что-либо общее, то мы встретимся там, и, быть может, благость небесная тронет твое сердце!»
Она оперлась на руку Цары и удалилась. Издали слышны были глухие ее рыдания.
«Се жертва тебе, боже отцов моих! — вещал Михаил и горькая слеза пала на грудь его, — се жертва тебе, мое отечество!»
Жестокое предчувствие объяло тоскою души Михаила и Феодора.
На утро следующего дня ввели обоих друзей в шатер ханский. Великолепие Востока блистало повсюду. Батый окруженный вельможами, в царском венце блистающем, сидел на троне. Подле него Зюлима, бледная, как осенний месяц, трепещущая, как юный мирт от дыхания вихря.
Грозны и поражающи были взоры царевы; гром носился на губах его, и молния блистала в каждом взгляде.
«Недостойный раб! — возгласил он. — Небо уготовало тебе счастие, какого не получат все цари земли! Ты мог быть моим преемником и обладателем Зюлимы, дщери Батыевой, и ты ли отрицаешься?»
«Когда бы угодно было небесам, — ответствовал Михаил с твердостию, — чтобы ты соделался моим пленником, и после долгого томления предложил я тебе княжну от роду Славенского, был ли бы ты вероломным к божеству отцов твоих и поклонился ли мною исповедуемому?»
«Не требую умствований, — рек хан, — намерение мое твердо, и никакая власть света пременить его несильна. Вот трон мой, вот дщерь моя! Избирай: ложе ли брачное или костер пылающий!»
Феодор быстро взглянул на князя, пожал дружелюбно руку его и вещал хану, указывая на небо:
«Там наше ложе брачное!»
«Да будет так», — вскричал Батый и восстал с ложа.
«Родитель мой!» — возопила Зюлима болезненно и обняла его колена.
«Не прикасайся ко мне, отверженная даже пленником! — вещал Батый, отторгая ее от себя. — Не прикасайся ко мне, пока не очищу твоего посрамления».
Он вышел, и все за ним.
Подле шатра царского, под открытым небом, возвышались два костра кедровые. Возженные пламенники вонзены в землю. Исполнители воли мучителя повлекли узников на костры, прикрепили вервиями руки их и ноги к столбам высоким. Пламенники коснулись кострам, и они воздымились; показался огонь и, восходя выше и выше, начал касаться несчастных. Ни один вздох, ни одна болезненная черта не изменяла лиц их!
«Еще время есть, — рек Батый, — спасти себя и друга; одно слово, и счастие окружит тебя своим сиянием!»
Узники хранили молчание; и се болезненный стон и вопль раздался среди народа и воинства. Телохранители раздвинулись, и Батый, обратившись, узрел — кто опишет ужас его и отчаяние? — он узрел Зюлиму, несомую четырьмя рабынями. Кинжал вонзен в грудь ее. Червленая кровь омывала сребристые ее одежды. Уста и глаза были сомкнуты.
«Злополучный я», — возрыдал Батый и в изнеможении сил пал на руки воинов.
Царевну положили у костра Михайлова.
«Ты на месте смерти», — сказала ей тихо Цара, и Зюлима открыла погасшие взоры свои.
«Михаил! — сказала она, простря к нему руку свою, — я отмщаю себе за твою смерть! Да будет душа твоя путеводительницею моей к жилищу бога твоего. В последние минуты жизни моей отрицаюсь веры ордынской. Помолись божеству твоему, да — простит детские мои заблуждения, наградит своим помилованием».
Таковы были последние слова умирающей.
Михаил, окруженный уже пламенем, его пожирающим, собрав последние силы свои, возопил:
«Боже! услыши молитву ее».
Его не стало, не стало и друга его, Феодора, и едва Батый отверз глаза свои, он узрел: