Утром господин Жиро, генеральный консул Бельгии, осторожно пробирается между рыжих, мокрых, пахнущих мокрой псиной шинелей. Мсье Жиро разминает ноги, дышит бодрящим утренним воздухом и охотно слушает корнета Николая Баскакова. Сначала они упираются в сбившуюся толпу солдат у вагонов, где в щель раздают сухой черный хлеб, паек на сутки. Затем поворачивают назад и выходят на шоссе, где четыре грузовика и броневая машина „Боярин".

— Времени у нас почти сутки. Предполагается небольшая экспедиция за продовольствием в ближайшие селения.

— Почему же не купить здесь же в местечке, скажем, на базаре?

Адъютант коменданта, корнет Баскаков слегка запинается.

— Крестьяне запуганы. Красные продвигаются, приходится покупать на местах. Генеральный консул не возражает, и они возвращаются на перрон. Жиро с грустью указывает на значительные разрушения… В зале первого класса он замечает арестованных и конвоиров.

— Арестованные большевики. В одиннадцать часов заседание полевой военно-судебной комиссии, которая решит…

Господин Жиро рассматривает сидящих и лежащих людей за двойной цепью конвоиров и затем неопределенно вздыхает…

— Жалкие люди.

Мадам Ришар — тихая старушка в старомодной плюшевой мантилье и плоской, похожей на блюдо, шляпе — стоит со своим воспитанником, сыном господина Жиро, у вагона. Поджарый англичанин, в зеленоватых квадратных очках, выходит из вагона, обменивается приветствиями с господином Жиро и рассказывает о преимуществах своего фотографического аппарата. Пока же у окна аппаратной суетливый и задыхающийся от крика генерал Габаев трясет за ворот тужурки кудрявого румяного железнодорожника.

— Маневренный паровоз! Мать твою, маневренный паровоз, прохвост!

Потом с размаху бросает железнодорожника о стену и, успокоившись, спрашивает почти ласково:

— Багажные веревки есть?

— Так точно!

— Повесить! — и убегает, катясь, как шарик, на коротких, шаркающих ножках.

И вот в станционном садике, у фонтана с аистом, двое в стальных шлемах прилаживают петлю. Железнодорожник смотрит на фонтан, на аиста, на петлю, которую прилаживают на перекладине детских качелей. Постепенно румянец на щеках растворяется в нечеловеческой бледности и от висков катятся тяжелые капли.

Через десять минут поджарый англичанин за забором железнодорожного садика аккуратно прилаживает аппаратик на складных журавлиных ногах и делает снимок с детских качелей и трупа, висящего низко над землей, трупа в тужурке железнодорожника. Мадам Ришар смотрит близорукими глазами на детские качели и вдруг теряет зонтик, толкает впереди сына мсье Жиро и уходит, закрывая ему лицо плюшевой мантильей.

Маневренного паровоза все-таки нет.

В вырезах броневика „Боярин" ворочаются три пулеметные дула. В раздвинутые створки видны вымазанные маслом и копотью люди. В головном грузовике разно одетые офицеры в каракулевых круглых шапках-кубанках. У них кавказские шашки в серебре и карабины. Командует казачий есаул Колесов, в белом бешмете и белой косматой папахе, совсем похожий на запорожца, если бы не стекла очков, играющих на солнце.

Облака давно осели на севере, и две трети неба стали голубыми, и солнце легко сушит лужи и глубокие, выдавленные в черноземе колеи.

Играют горнисты, и по широким ступеням от вокзала бегут юнкера и казаки, и лезут на грузовики. Хриплыми визгами шарахаются автомобильные гудки и дребезжащим свистом посвистывает броневик.

Есаула Колесова подсаживают на руках, и он кричит, размахивая руками:

— Орлы-волчанцы! Голуби! Мать вашу… С богом!

Броневик выворачивается на узком шоссе и медленно выкатывается вперед, показывая славянские буквы „Боярин" в венке из георгиевских лент. Грохочут пять сильных моторов, и пять машин с правильными промежутками между ними колонной надвигаются на толпу провожающих и, минуя ее, проходят по касательной линии, прямо на шоссе.

Первая смерть, первый труп, оттянувший веревку и низко висящий над землей, над желтыми листьями станционного садика. Под навесами дебаркадера, в пустых вокзальных залах, хлопают озорные выстрелы, висит озорная брань. Задиры ходят вразвалку, шинели внакидку, рука на отстегнутой кобуре, ругаются, ищут ссоры, наседают на конвой в зале, где загнаны в угол арестованные.

— Давай!.. Бей!.. К матери конвой!..

— Китайские церемонии! Давай нам!

— Дать раз по черепу! Бей их, дроздовцы!