В очередной из дней, когда они проходили мимо, один из них бросил ей пару фраз:

— Какая же ты красавица, малышка-иудейка! Если бы я был художником, я бы непременно нарисовал твою головку на стене моего триклиния! [14]

— Попроси об этом Артемидора! — сказал другой, и они удалились.

Час спустя мимо молодой ткачихи проходила ее знакомая, жительница Тибрского заречья, которая носила по городу изделия из стали. Девушка попросила у нее стальное зеркальце и, сделав вид, что рассматривает искусную его рамку, вгляделась в свое отражение. И сразу стала гораздо веселее, чем обычно, и громко, по-детски засмеялась, наблюдая за игрой маленьких мальчиков, которые гибкими прутиками гоняли по портику обручи с навешанными на них бубенцами и погремушками. Мальчики в коротких туниках, с золотыми цепочками на шее, к которым были подвешены буллы [15] , ловко подпрыгивали и смеялись, гоняя свои обручи, а те катились и звенели. Смеялась и молоденькая ткачиха, следя за детскою забавой и всей душой разделяя ребячью радость. О, как бы ей хотелось подбежать, схватить один из прутиков и вместе с этими детьми побегать по тенистому портику, гоняясь за блестящим и звенящим обручем… Но не для нее были веселые игры, равно как и мудреные науки. Она вдруг почувствовала, как болят у нее ноги, уставшие от долгого стояния, и, опустившись на мраморный пол, села у основания колонны, и чем быстрее день близился к концу, чем тише становилось в портике и на соседних улицах, тем тише и грустнее становилась она сама. Ее фигурка, и так миниатюрная, как будто уменьшалась, съеживалась, выражая смирение и удрученность. В тенях, постепенно заполнявших портик, гасли искры, которыми утреннее солнце осыпало ее, когда она шла сюда. Куда-то пропадали ее веселые и восторженные улыбки, мертвыми становились живые движения. Покорная и грустная, она была теперь всего лишь бедным маленьким ребенком, неизвестно как попавшим в этот мир блеска и величия, отпрыском народа, чуждого здешним местам, ни с кем здесь не знакомым, ни с кем и ни с чем здесь не связанным нитями симпатии или общности. Она вставала и медленно, совсем не так, как утром, шагала, и, все время оглядываясь, покидала Авентин, проходила по мосту, под которым глухо шумели воды реки, и исчезала в грубой, душной и смердящей мгле, накрывавшей поселение изгнания, бедности, плача и проклятий.

Однажды, вскоре после того, как Менахем отверг лестное предложение Юстуса, молодая ткачиха, входя под Авентинский портик, заметила нечто необычное. Дело происходило в послеполуденные часы, когда римляне имели обыкновение посещать термы, разговаривать о делах — словом, предаваться занятиям и развлечениям в прохладной сени домов. Улицы были почти пустыми, в портике осталось совсем немного продавцов, и очень редко слышались поспешные шаги прохожего по мраморной плитке пола, после чего все снова замолкало. Ткачиха прибыла сюда не в самое удачное время: ей пришлось задержаться в другом месте, где тоже шла торговля и где купили значительную часть ее товара. Пришла она поздно, но как широко и с каким любопытством открыла она свои большие глаза и как неподвижно встала, чтобы, будучи незамеченной, наблюдать за тем, что здесь происходило. Недалеко от входа в портик стояли высокие подмостки, на вершине которых (подмостки располагались параллельно карнизу крыши) сидело и стояло несколько человек. Одного из них ткачиха заметила прежде остальных. Молодой, высокий, в белой тунике, с обнаженными руками, сидел он на самом высоком уровне подмостков и заполнял живописью довольно обширное пространство между потолком и капителями колонн; часть росписи, которая прекрасным венцом должна была пройти через весь портик, была уже завершена: цветы и колосья, взятые в рамки из греческих меандров, изящно перемежались со множеством крылатых, игривых, смеющихся детских фигур. Работа эта выглядела так весело и была такой же тонкой, как лицо и движения самого художника. Несколько других людей, таких же молодых и проворных, помогали ему в работе и развлекали дружеской, но тем не менее полной уважения беседой. Они подавали ему краски, кисти; легкими движениями, предваряя его руку, бросали на стену первые контуры будущего изображения; сходя на несколько ступенек ниже, они издали присматривались к законченным уже частям работы; издавали возгласы восхищения или делали робкие замечания. Выглядели они словно ученики его и помощники.

Итак, это был художник! А она, от всего сердца желавшая когда-нибудь увидеть вблизи одного из тех, чьи произведения наполняли ее удивительным блаженством и такими мыслями, от которых в час возвращения в родное предместье голова ее становилась тяжелой, а сама она — грустной и кроткой. Она, не отрываясь, смотрела на художника. Снизу вверх. И хотя религиозные верования едомитян были знакомы ей только с чужих слов, хотя с колыбели ее учили почитать Бога единого, в глубине своего существа она с трепетным обожанием называла его полубогом. С таким же обожанием она наблюдала за ним. В последнее время работницы Сарры много завершили работ, и в награду за вытканный новый оригинальный узор, который был еще прекраснее, чем прежние, она получила от благоволившей к ней доброй женщины поручение продавать товар. Вот она и приходила сюда и подолгу наблюдала за его работой. Но он ее даже не замечал. Утром он приходил сюда, веселый, бодрый, в сопровождении своих учеников и почитателей, быстро взбирался на верхотуру подмостков и там оставался на протяжении многих часов, уходя с головой в свою прекрасную работу, только иногда прерывая ее громким смехом над восхищенными, как правило, замечаниями почитателей или освежая алые уста сочным плодом. В полдень ткачиха вынимала из платья своего ломоть хлеба и кусок сыра и, быстро съев, снова, никем не замечаемая, предавалась созерцанию. Но однажды совсем рядом она услышала громкий зов:

— Артемидор! Артемидор!

Это звал художника один из учеников его, худощавый юноша, — он спустился с подмостков на пол портика и теперь рукой показывал мастеру одну из лилий или роз гирлянды, которая снизу могла казаться слишком маленькой и невыразительной. Оставаясь на своем месте, Артемидор грациозно изогнулся и взглянул на делавшего ему замечания молодого ученика. Вместе с тем его взгляд упал и на девушку в полинявшем платье, державшую на плече ленты с великолепными ткаными узорами, с головой, покрытой множеством огненных кудряшек, с молитвенно сложенными руками, с не отрывавшимся от него взглядом черных очей. Это покорное немое обожание обратило на себя благосклонное внимание мастера. Ласково и весело взглянул он на нее, но тут же отвернулся и снова погрузился в работу. Ничего странного. Ибо что общего могло быть между еврейской девушкой, чуть ли не нищенкой, и прекрасным и знаменитым на весь Рим художником Артемидором? Тем не менее на следующий день, когда он оторвал кисть свою от уже законченного маленького фавна, он снова посмотрел вниз и на секунду задержал взгляд на обращенном к нему девичьем лице. Девушка не отвела глаз. Они улыбнулись друг другу. Вскоре после Артемидор пришел к портику в сопровождении одного лишь ученика. Он долго рисовал, а потом, не отрываясь от работы, небрежно склонил голову и спросил:

— Кто ты, девушка?

Она ответила сдавленным голосом:

— Еврейка.

Артемидор громко рассмеялся.

— Если бы ты мне ответила иначе, я бы сказал, что ты врешь. Солнце Азии разожгло огонь в твоих волосах и глазах.

— Солнце Азии не разожгло огня ни в моих волосах, ни в глазах. Я родилась в Риме.

— Вот как! Клянусь Юпитером! Риму за тебя не стыдно. Немного забавно звучит латинская речь в твоих устах, но тем самым делает тебя оригинальной, а все оригинальное теперь в моде у римлян. Как тебя зовут?

— Миртала.

— И имя диковинное. Где ты живешь?

— В Тибрском заречье.

— Мои соболезнования. Нога моя никогда бы не ступила туда…

Он еще немного посмотрел на нее и вернулся к своей работе. Некоторое время спустя он снова взглянул вниз, как будто хотел проверить, ушла ли она. Но она продолжала стоять на том же самом месте и, скрестив руки на груди, смотрела вдаль мечтательным взором. Полоска солнечных лучей, закравшись под карниз портика, разожгла тысячи искр в ее волосах и в ниспадавших с плеча узорчатых лентах. В глазах художника блеснуло что-то вроде восхищения.

— Это твои работы? — спросил он.

— Мои, — ответила она и гордо развернула одну из полос.

— Прелестные узоры! — сказал художник, всем телом наклонившись вниз. — Откуда берешь их?

— Я уже давно составляю их сама. Я импровизатор…

— Арахна! [16] Я должен вблизи рассмотреть твои работы!

Издав этот возглас, он сорвался с места и, не выпуская кисти из руки, быстро и грациозно стал спускаться с подмостков. В этот самый момент в портике появилась женщина, державшая за руку мальчика в короткой алой тунике и красных сандалиях, на шее у него висела цепочка с маленьким золотым шариком, буллой. С черных кос женщины прозрачная легкая накидка серебристым облаком сплывала на белое платье, богато украшенное серебряной вышивкой и на плечах перехваченное рубиновыми заколками. За ней шел слуга, несший разные школьные принадлежности, как то: продолговатый тубус, в котором хранились пергаментные свитки, дощечки, стилосы, губку и чернильницу. Завидев приближающуюся к нему женщину, Артемидор склонил голову в почтительном поклоне. Она издали поприветствовала его дружеской улыбкой, а ребенок полетел вперед с криком радости и, нежно обвив художника маленькими ручками, доверительно защебетал. Мальчик был шаловливый, прелестный, живой, с ловкими движениями, а глаза его искрились сообразительностью. Он заворковал, что возвращается из школы, там сегодня учитель Квинтилиан [17] рассказывал замечательную историю о Манлии, который помогал бедным, защищал угнетенных и погиб такою страшной, жуткой смертью…

— Веди себя тихо, Гельвидий! Из-за твоей трескотни я не могу поприветствовать нашего друга Артемидора!

Статная и нарядно одетая женщина, произнося слова эти, ласково посмотрела на ребенка, и этот взгляд осветил светом доброты и спокойной душевной радости несколько суровые черты ее лица.

— Каждый раз, Артемидор, когда прохожу здесь, я любуюсь произведением твоим. Как же этот негодный Цестий должен возгордиться своим портиком, после того как ты к его украшению руку приложил. Теперь ему много утешения потребуется. А то после военного поражения, понесенного им в Иудее, этот Неронов любимчик и низкий льстец очень помрачнел и совсем забросил забавы.