А ещё испроси волю даря рубить в Козельском уезде лес козельским же погорельцам. Город сжёг поганый Девлет-Гирей, упущения в том нашего не было. Мы ушли из Козельска, смущённые подмётной грамотой. Её прилагаю. С почтением и поклоном князь Пётр Одоевский».

— Ишь ты, как всё случилось, — вздохнул боярин Дмитрий. — А мы тут костили князя Одоевского, ещё Микулинского за то, что упустили Козельск. Ну, подмётную ты не читай, пусть её в Разбойном приказе буравят.

— Батюшка-боярин, может, Даниил что добавит. Позвать его?

— Зови. Всё равно он мне нужен.

Даниил вошёл. Боярин и ему на стул показал.

— Садись, сокол боевой, да расскажи толком, как всё под Козельском сталось.

— Долго, боярин-батюшка, рассказывать.

— У нас есть время.

И Даниил повёл речь изначально с того часа, как появился с Иваном под Козельском. А в заключение добавил:

— Есть у Девлет-Гирея хитрый лазутчик. Он из русских, выросших в орде. Так вот он всё и подстроил. О том мы дознались. Жители помогли, монахи из Оптиной пустыни.

— С таким врагом трудно бороться, — задумчиво произнёс боярин Дмитрий. — А вы как думаете, умные головы? — спросил он братьев.

— Согласны с тобой, боярин-батюшка, — ответил Алексей. — Добавлю к сказанному, что нужно воеводам в войске помочь. Чтобы люди были при них достойные, знающие повадки ордынцев. Ведь всё просто: придержать бы того гонца при воеводе да проверку учинить.

— Хорошо бы знак у гонцов был какой-то особый, — заметил Даниил.

— Тут надо думать. А пока я о другом. Ход челобитной я дам. И дня не пройдёт, как отведут лес козельским погорельцам. О Данилше, однако, у меня особый разговор. Нужен нам человек, который бы в Казанский край сходил. И не прямо сейчас, а по весне. Но до той поры чтобы речь обиходную татарскую выучил. Учителя мы ему найдём. Как ты считаешь, старший брат, годится для того Данилша?

Алексей посмотрел на Даниила, улыбнулся ему:

— Ты сам-то как думаешь о том? Ведь боярин-батюшка не за глаза сказал.

— Знаешь же, Алёша, мы с тобой по батюшкиной заповеди живём: что важно для державы, то и нам важно. Вот только пойдёт ли у меня речь...

— В этом я уверен: пойдёт. Ты цепкий на память. — И тут же Алексей обратился к боярину: — И нужен ему не учитель, а как бы сотоварищ в деле. Да ты, батюшка, найди ему торгового человека, который жил на Каме или Вятке. Вот с ним пусть и кружит на торгах.

— Дельное говоришь, Алексей Фёдорович. Завтра же на торге и сыщем такого человека. Пусть вместе торгуют. И что же теперь скажешь, сын Фёдоров? Пойдёшь ли в Казанский край, как время придёт?

— Скажу одно, батюшка-боярин: готов идти в Казанский край, но в сотоварищах пойдёт со мной мой опальный побратим Иван Пономарь.

— Охо-хо, вот уж прилипчивые Адашевы. Полюбил он человека, так на всю жизнь. Ладно, уважу.

На том разговор в Разрядном приказе и завершился. Но уходил Даниил из него озабоченным. Чувствовал, что за этим походом в Казанский край у него круто изменится жизненный путь: не быть ему отныне стряпчим, и в ертауле не служить, и в Москве ему бывать раз в год по обещанию. Было ли это продолжением опалы, он не знал. Спросил, однако, у старшего брата:

— К чему сей поворот приведёт меня, Алёша?

— Одно могу сказать, Данилушка: от тебя ждут и хотят большего, чем ты делал до сей поры. Был ты в приказе стряпчим, будешь подьячим, дьяком. Ничего это тебе не принесёт, ни похвалы, ни радости. А тут... Тут всё будет зависеть от тебя, ежели розмыслом богат.

— И то верно. Ладно, постараюсь служить достойно. Мне ведь есть с кого пример брать: с тебя, с батюшки.

По дороге к палатам купца Хвощева Даниил рассказал Алексею о потере невесты, о гибели её родителей, обо всём том, что случилось в Козельске: как он выгорел, как гонялись два полка за ордынцами. В конце добавил:

— Теперь будут ждать меня по весне в ертауле. Отважные воины там.

— О том не горюй. Будут у тебя и другие встречи-знакомства. Ты легко сходишься с людьми.

На Малой Полянке по поводу возвращения Даниила Фёдор Адашев вместе с купцом Игнатием Хвощевым учинили торжественную трапезу. Была она и радостной и грустной. Радовались, что прошёл крещение сечей, что опалу сняли, грустили по утере Катюши, которая всей семьёй Адашевых была любима. Когда же Даниил поведал отцу о том, какой смертью погиб батюшка Питирим и его супруга Авдотья, Фёдор прослезился.

— Рассказывали очевидцы, что он повёл прихожан из храма и, подняв крест над головой, вывел их из города, к лесу подался, но налетели нукеры князя Ахмата и началось избиение. Батюшку же на аркане в поле утащили и там закололи.

Помолились за упокой душ Авдотьи и Питирима, выпили хлебной водки. А потом Фёдор сказал младшему сыну:

— Послушай меня, Данилушка, внимательно. Вижу я, что жизнь поведёт тебя по воеводской стезе. После твоего ратного похода на ордынцев у тебя будут десятки подобных. И дома у очага тебе не сидеть.