Солнце ещё как следует не поднялось, а луговина близ бунтов леса была уже обтоптана, слеги протянулись рядами. На них начали выкатывать брёвна, где четыре, где пять сажен длиною. Что ни бревно, то загляденье в обхват толщиной, у коего даже синей оболони [13] нет, только основа, янтарным соком налитая. И всё это боровая сосна. Когда она стоит ещё на корню, то глянешь вверх — и вершины не увидишь. Теперь же, ошкуренная и обдутая ветрами, солнцем прожаренная, томилась она и ждала, когда подойдёт к ней плотник и ударит топором.

Бунт брёвен ожил. Мужики сноровисто раскатали их на свои места, натёрли шпагатины обугленными головешками и к брёвнам приложили, черту отбили, и вот уже враз ударили десятки топоров, зазвенел металл, зазвенело дерево, чтобы вскоре явить людскому глазу полированную янтарную поверхность бревна. И никакого иного инструмента не нужно после костромского мастера, чтобы улучшить сверкающий янтарь.

Даниил и Пономарь тоже было взялись за топоры, дабы пройтись по бревну. Но скоро они оба оконфузились. Да мужики, добродушно улыбаясь, сказали:

— Вы, удальцы, лет десять погорбитесь с топориком, может, и оскоблите по брёвнышку.

— Спасибо, батьки, за добрый совет. Да найдём какое-нибудь своё дело, — отбоярился от сельчан Даниил.

Поставив борисоглебских мужиков к делу, Авдей позвал Даниила и Ивана в слободу Бошаровой.

— Там дубовые рощи есть, пошлю мужиков срубить подклет, да посмотрим, какую бошаровцы черепицу пекут. Понравится, вот и дам им наряд готовить на все палаты плоскую, угловую да коньковую черепицу. А то ведь в Москве такой и не сыщете.

Во всей слободе жили одни ремесленники и мало кто занимался земледелием, лишь огородами для себя. Были близ слободы залежи синей глины, и делали жители всевозможную посуду из неё, отправляя на торг в Кострому, в Ярославль и Нижний Новгород. И всюду эта посуда раскупалась с радостью.

Ещё в пятидесяти пяти деревеньках Адашевых крестьяне занимались охотой и животноводством. Охотники там были отменные, на любого зверя ходили. Деревеньки были маленькие, больше семи дворов не насчитывалось, леса вокруг полны дичи, луга просторные, с густыми травами. Вот и держали скот, кормились им, подати платили. А земля пахотная лишь на пропитание к столу хлебушек поставляла, а дохода от неё не было.

Вотчина Адашевых считалась в ту пору богатой и давала семье Фёдора хорошее кормление. Может быть, по этой причине, когда спустя двенадцать лет семья Адашевых подверглась царской опале, вотчину у них Иван Грозный отобрал и дал им на прожитие земли в Новгородской земле: «В Бежецкой пятине, в кормленой волости Топильской отделено в вотчину окольничим Алексею да Даниилу Адашевым против старых их вотчин погост, а на погосте церковь Рождества святыни Богородицы, да к погосту деревня Погостище, деревня Подкино да Деревенька».

Уже через неделю в слободе был изготовлен дубовый сруб на погреб. Его перевезли в Борисоглебское, и Авдей проверил, надёжно ли сплотили, нет ли лазеек для мерзких тварей. Хорошо поработали бошаровцы, комар носа не подточит. Староста велел собирать подводы, чтобы отправить сруб в Москву. Он и сам хотел поехать с обозом в стольный град, чтобы испросить у Фёдора Григорьевича воли готовить сруб по своему разумению. По этой причине, чтобы всё было наглядно, он не уехал, пока не завели первых венцов новых палат. Вместе с Даниилом, с мастерами он сделал все промеры сруба, записал в ту бумагу, где были вычерчены палаты. Попросил Даниила:

— Ты, батюшка Фёдорович, приложи к бумаге свою руку.

— Полно, отец Авдей, батюшка и так всему поверит, — возразил Даниил.

— Да ладно уж, рука у тебя не отсохнет, голубчик, как приложишься...

Даниилу и самому было приятно подписать бумагу. И он вывел на ней: «Всё здесь праведно, батюшка. Даниил».

После отъезда Авдея Даниил распоряжался всем сам. Он почувствовал к этому вкус, радовался, что складно управляет сельчанами. Правда, иной раз они посмеивались: и чего это их, старых грачей, молодой учит, как гнезда вить. Хорошие это были дни в Борисоглебском, пока Даниил с Иваном близ плотников кружились. Они умудрялись-таки к обеденной трапезе устать и проголодаться, потому как оба нашли себе дело: то подкатывали мужикам брёвна на обработку, то вместе с ними поднимали их на сруб, то выбирали пазы. Тут им удалось освоить это мастерство. Главное, чтобы корытце получалось гладким и черта не перерубалась. И получалось у них ладненько. Когда верхнее бревно клали на нижнее, в пазу зажималась нитка.

И вовсе неожиданно для Даниила вернулся через полторы недели Авдей. Он приехал озабоченный, хмурый. Встретившись уже к вечеру с Даниилом дома, он без лишних слов произнёс:

— Тебя, Фёдорыч, батюшка в Москву зовёт. По какому поводу — не сказал, но дело, говорит, неотложное. Побратиму твоему тоже ехать. Утром чуть свет и отправляйтесь.

— Что ж это он не просветил тебя? Думай теперь невесть что.

— Намекнул он, что на службе тебя ждут, а больше ни слова.

— Ладно. Служба — это всегда тонкое дело, — успокоил себя Даниил. Он посмотрел на Пономаря: — Ваня, может, ты здесь останешься?