Разумеется, у поэтов слова играют более яркую роль, чем в прозе. Но я считаю, что при переходе с языка на язык некий замысел все же остается, если слова крепко увязаны между собой. Шекспир тому доказательство. Вот почему случай с Пушкиным кажется мне исключительным. Мне его переводили раз двадцать. Раз двадцать русский, который вызвался переводить, бросал эту затею, уверяя меня, что употребляемое Пушкиным слово мясо не столько означает мясо, сколько порождает во рту его вкус и что в этом весь Пушкин. В сущности, слово мясо — не более чем слово мясо. Дополнительные свойства оно может приобрести только за счет других слов, которые его окружают и придают ему эту странную выпуклость.

Тщеславие подталкивает нас разбрасывать свою пыльцу среди звезд. Но, как мне думается, исключительная привилегия поэта состоит в том, что он принадлежит только своим соотечественникам. Вероятно, то, что вредит Пушкину в моих глазах, напротив, является его спасением и порождает культ, которым окружают его русские.

К прозе меньше, чем к поэзии, применимы колдовские рецепты. По правде, чем дальше она отстоит от занимательной истории, тем образней ее язык. Разве что в ней чудесным образом соединятся какой-нибудь Шарль Бодлер и Эдгар По. То есть два человека, одинаково посвященные в секреты трав, приправ, снадобий, сборов, отваров и настоев и того действия, которое они оказывают на организм.

Мне нравится общаться с молодыми. Они учат меня гораздо большему, чем годы. Их дерзость и требовательность действуют на нас как холодный душ. Полезно для здоровья. Кроме того, мы должны служить им примером, и это не дает нам расслабиться. Понятно, почему многие наши современники избегают контакта с ними, в то время как я этого контакта ищу. Молодые утомляют, потому что они всегда лезут на рожон, и, кажется, сами не знают, чего хотят.

Детство знает, чего хочет. Оно хочет выйти из детства. А когда выходит — тут начинается смятение. Потому что юность знает, чего не хочет, еще прежде, чем поймет, чего хочет. Но не хочет она именно того, чего хотим мы. С нами молодежь поддерживает отношения ради контраста. Когда она начинает чего-то хотеть, я порой догадываюсь об этом прежде ее самой. У меня уши старой цирковой лошади, они узнают музыку. Я беру это на заметку.

Помню, как Радиге доставал из карманов оружие, которым собирался нас сокрушить. Я обращал его против себя. Так всегда происходит с молодыми, которых я открываю. Считается, я что-то им даю — на самом деле это они дают мне. Им я обязан всем.

Нет ничего нелепей, чем те причины, которыми пытаются объяснить мою любовь к молодым. Они привлекают меня тем, что выражают их лица. Такой тип красоты внушает только уважение.

Сам я никакого уважения взамен не требую. У меня молодежь чувствует себя как дома. Я обнаруживаю, что она забыла о моем возрасте, и дивлюсь этому так же, как если бы меня, точно ровню, принимали мемфисские иерофанты{118}.

Эрик Сати, Макс Жакоб пользовались у них такой же симпатией. Я всегда встречал их под руку с молодыми.

Молодежь, о которой я говорю, живет в столицах, она с юных лет прозорлива. Вот кто не ошибется в выборе дороги. Она находит себе анархически настроенную семью. Внедряется в нее. Врастает. Тренируется на ней в неблагодарности. А как подрастет и окрепнет — порешит всех членов этой семьи и спалит дом.

У провинциальной молодежи другой метод. Эти нам пишут. Жалуются. Зовут на помощь. Они рвутся из своей среды в другую, способную их понять и поддержать. Если они приходят пешком из Шарлевиля (дух Рембо все еще не дает им покоя), то быстро подстраиваются в ногу.

Так что глупо было бы ждать от молодежи благодарности и гордиться тем, что она ищет у нас поддержки. Она любит нас постольку, поскольку учится на наших недостатках, она находит себе оправдание, наблюдая наши слабости; и мы, усталые, оказываемся в ее власти. Нам следует извлекать выгоду из этого временного союза и использовать молодежь так же, как она использует нас. Наши творения для нее вроде тапочек. Она точит о них зубки.

Нелепо глядеть на молодежь как на миф и как на единое целое. Нелепо также бояться ее, отгораживаться от нее столом, захлопывать дверь у нее перед носом и спасаться бегством при ее приближении.

Разумеется, молодежь любит творить мифы. Разумеется, она бесцеремонна. Разумеется, транжирит наше время. Ну и что?

Естественно, она плетет вокруг нас сети лжи. Естественно, обращаясь к нам лицом, она надевает маску. Естественно, за глаза ругает нас на чем свет стоит, а если сбивается с пути, то мы же оказываемся виноваты.

Но мы должны все терпеть по одной простой причине: молодежь усмиряет нашу тревогу своей непричастностью к политике и тем, что владеет секретом горения.

Многие молодые люди по прошествии времени признавались, что явились ко мне на спор или прочли мое имя в афише, или же просто решили насолить родителям.

Их молчание приводило меня в замешательство. Я наполнял его сотнями невысказанных слов. В действительности оно объяснялось страхом сморозить какую-нибудь глупость.

И тем не менее всякий раз я попадал в ту же ловушку. А все потому, что в присутствии молодежи мы робеем, она кажется нам загадочной. В этом сила ее молчания. Мы наполняем его тем, чем богаты сами. Молодежь быстро это сознает и начинает играть вложенным в ее руки оружием. Молчание становится правилом. Она упражняется в сбивании с толку.