Шрифт:
«Могу поискать ее». Борис хмурится.
«Я попросила ее проанализировать время прибытия инопланетян» - добавляет Амбер почти про себя. «Момент прибытия слишком близок. Они явились быстро, чересчур, черт их дери, быстро – сразу же, как мы потрогали маршрутизатор. Я думаю, в теории Айнеко есть изъян. Настоящие владельцы этой сети, к которой мы подключались, вероятно, используют для сообщения средства гораздо более высокого уровня. Разумные протоколы для построения высокоэффективных коммуникационных шлюзов. А эти Вунч, по всей видимости, прячутся в тенях и поджидают новичков, которых можно использовать. Педофилы, скрывающиеся за школьными воротами. Я совершенно не собираюсь предоставлять им возможность получить свое, особенно перед тем, как мы сами найдем кого-нибудь достаточно достойного для первого контакта!»
«У вас может быть мало выбора» - говорит Садек. «Если они столь недальновидны, как ты подозреваешь, то они могут перепугаться, если начать редактировать их среду. Они могут попытаться вырваться. Я сомневаюсь даже в том, что они осознанно произвели эту загрязненную метаграмматику, которую отправили обратно нам. Для них это просто способ втереться в доверие к инопланетным простакам – средство облегчить переговоры. Кто знает, где они это подцепили…»
«Грамматическое оружие». Борис медленно вращается, сидя в кресле. «Желаешь установить выгодные торговые связи – встрой пропаганду в переводческие программы. Как мило. Интересно, слышали ли эти парни о новоязе? [178] »
178
В классической антиутопии «1984» - язык, внедряемый населению специально для подавления сопротивления и самостоятельного мышления, и творческих способностей как таковых.
«Вряд ли» - медленно говорит Амбер, замирая на мгновение, чтобы сгенерировать ветви-наблюдатели и прочесть ими книгу, а так же посмотреть все три кино-версии “1984” и ознакомиться со всеми испольными продолжениями. «О-у. Безрадостная картина... Напоминает...» - она щелкает пальцами, пытаясь вспомнить любимое отцовское. «…Дилберта».
«Дружественный фашизм» - говорит Садек. «”Не стоит задумываться, кто виноват”. Я могу рассказать вам эти сказки от лица родителей – о том, как расти во время революции… Никогда не допускать сомнения в себе – яд для души. И эти инопланетяне пытаются натравить свою безапелляционность на нас».
«Я думаю, нам надо посмотреть, как дела у Пьера» - говорит Амбер вслух. «Я совершенно точно не желаю, чтобы они травили его». И ухмыляется. «Ревную!»
***
Донна-журналист повсюду и везде. Одновременно. Это удобный талант - можно бытьодновременно у обеих сторон и делать по-настоящему беспристрастный репортаж.
К примеру, одна Донна сейчас в баре с Аланом Глашвитцем, который явственно еще не осознал, что здесь он может по собственному желанию модулировать активность алкоголь-дегидрогеназы, и полным ходом движется к тому, чтобы надраться в зюзю. Донна способствует процессу – ее увлекает наблюдение за этим угрюмым молодым человеком, чья молодость испарилась в необратимом самооптимизационном эффекте.
«Я полноправный партнер» - горько говорит он, «в “Глашвитце и Своей Компании. Я – один из Нас Самих, мы там все - партнеры… Но только Глашвитц-Прайм имеет влияние. Старый ублюдок... Если б я знал, что я вырасту и стану таким, я бы сбежал в какую-нибудь коммуну хиппи-антиглобалистов…» Он осушает стакан, демонстрируя целостность симуляции своей глотки, и щелкает пальцами, вызывая доливку. «Ты представь. Я проснулся однажды утром и обнаружил, что я воскрешен выросшим самим собой. Он сказал, что высоко ценит мой юношеский энтузиазм и оптимистичные взгляды, а потом представил мне миноритарный пакет акций с таким опционом на покупку, который пять лет отрабатывать. Сволочь...»
«Расскажи?» - с сочуствием подначивает Донна. «Мы все здесь - идиопатические типы, но среди нас пока еще не было ни одного мультиплекса».
«Зато честно, блин». В руках Глашвитца появляется еще одна бутылка Будвайзера. «Ну, как… Вот я стою в аппартаментах в Париже и меня размазывает по стенке этот переодетый под девку жопошный коммунист Макс и его скользкая сучка, французский менеджер, а в следующий момент? Я оказываюсь на ковре перед столом моего старшего альтер-эго, и он предлагает мне контракт о трудоустройстве в качестве младшего партнера. Оказывается, прошло семнадцать лет, вся эта несусветная дурь, которую проталкивал Макс, стала обыденной бизнес-практикой, а там, в офисе, шестеро других экземпляров меня копаются в личном деле, потому что этот я Сам, который теперь старший партнер, не доверяет никому, кто с ним работает. И я снова размазан по стенке, значится...»
«Вот почему ты здесь...» Он делает еще один огромный глоток, и Донна выжидает.
“Ага. Скажу я вам, это получше, чем работать на самого себя. Особенно в таком ключе. Знаешь, как иногда бывает – теряешься в работе? Дистанцируешься от всего? Когда тебе становится пофиг на клиентов, на самого себя… Тошно, да… но когда тебя так имеет другой ты сам, старше на пол-гигасекунды опыта – это как-то совсем хреново. И я решил смыться - пошел в колледж по-новой и вызубрил там закон и этику искусственного интеллекта, судебную практику выгрузок, статьи о рекурсивных правонарушениях… Потом записался волонтером и попал сюда. Тот все еще ведет ее дело, и я выяснил...» Глашвитц пожимает плечами.
«Кто-нибудь еще из твоих дельта-личностей оспаривал положение?» - спрашивает Донна, генерируя отражения, чтобы сфокусироваться на нем со всех сторон. Какая-то часть ее сомневается - а разумно ли это все? Глашвитц опасен. Он имеет влияние на мать Амбер; она собственной рукой подписала расширение полномочий пристава, и это намекает, что дело тут темное. Возможно, в ее настойчивых исках есть что-то большее, чем простая семейная вражда...
Лицо Глашвитца в кадре – этюд с применением перспектив. «О, одна пыталась» - говорит он с горечью и толикой презрения (одно из отражений Донны заметило, как высокомерно дернулась щека). «Я оставил ее в апартаментах в морозильнике. Должно быть, нашли нескоро. Это не убийство – ведь я еще здесь, верно? И я не подавал жалоб о правонарушениях в отношении самого себя. Наверное. В любом случае, это был бы лево-рекурсивный иск, если б я такое с собой сделал».