знаю, страшно, но постарайся.

Это лучше, чем жить, старея,

не узнав, как сквозь рёбра жжёт

в сердце вспыхнувшая любовь.

Разом,

залпом,

глотком хорошим

ты прожитые выпей дни.

Всё, что лишнее – станет прошлым,

отразится затихший стон

новым светом в твоих глазах.

Всё, что лишнее –

ляжет пылью

под босые твои ступни.

За спиною расправив крылья,

ты взлетишь под рассветный звон

колокольчика в небесах.

Улыбайся, моя Галатея,

знаю, страшно, но ты пытайся.

Это лучше, чем жить, жалея,

не узнав, как из стонов-нот

вытекает любовь-ручей.

Улыбайся, моя хулиганка,

стисни зубы и улыбайся.

Это просто твоя огранка,

это скульптор зубилом бьёт

по застывшей душе твоей.

(2013)

ГЕРБИ,

ИЛИ ИСТОРИЯ РАССКАЗАННАЯ АВТОРУ ЮЛИЕЙ ШРАЙБЕР

Не отразилась ни в одном

российском гербе,

ни в областном, ни в городском,

речушка Герби.

Журчащим перебором струн

по серой гальке

стекает с гор она в Амгунь,

вся без утайки.

В далёком семьдесят шестом

на берегу её крутом

стояли дети босиком,

их было семеро.

Теченьем лето унесло.

Бил по щекам наотмашь зло

и целовал, скуля, в чело

их ветер с севера.

Отец их, Зайцев, был связист.

и в эти дебри

его забросило как лист

на речку Герби.

На сотни вёрст кругом тайга,

вот работёнка!

Лишь речка лижет берега

как собачонка.

Печь, деревянная изба,

в соседях – техник.

И все – сплошная голытьба,

сапог – и тех нет.

Раз в месяц с неба вертолёт,

винтом гундося,

хвостом над избами качнёт –

продукты сбросит.

И снова дни как мошкара,

за датой дата,

летят из юности утра

на свет заката.

Не отражаясь ни в одном

российском гербе

течёт по гальке день за днём

речушка Герби.

Всё изменилось вдруг. Солдат

пригнали к сроку,

и разместили Желдорбат

неподалёку.

И измеряя кривь земли

под небом мглистым,

по шпалам будущим прошли

геодезисты.

Снимал их фотоаппарат

весь путь по карте:

так семь неграмотных зайчат

остались в кадре.

На всю ораву мелких ног

аборигенов

на Герби не нашлось сапог

одновременно.

В далёком семьдесят шестом

на берегу её крутом

стояли дети босиком,

их было семеро.

Теченьем лето унесло.

Бил по щекам наотмашь зло

и целовал, скуля, в чело

их ветер с севера.

Был Зайцев, как любой мужик,

кутить умельцем

и заложить за воротник

ходил к путейцам.

А те имели скромный быт

и, не жируя,

не водку пили или спирт,

а тормозную.

Как жидкость медленно течёт

в стакан гранёный!

И в каждой капле дремлет чёрт –

большой, зелёный.

Ему всё мало – пей да пей,

в душе – истома.

Плевать, что семеро детей

отца ждут дома.

В один из жёлто-серых дней

с рассветом мокрым

отец их вышел из сеней,

гонимый чёртом.

То бес из глаз его, из недр

вовне ломился,

но Зайцев петлю сплёл на кедр

и удавился.

В далеком семьдесят шестом,

перед повешенным отцом

стояли дети босиком,

их было семеро.

Теченьем лето унесло.

Бил по щекам наотмашь зло

и целовал, скуля, в чело

их ветер с севера.

Согнув земную твердь в дугу

солдаты вскоре

проложат рельсы сквозь тайгу