— Что, артист продолжает свой монолог, — догадался Лупинос. — Серба или как там его?

— Вот–вот, сопливый философ вздумал меня учить! Как я непростительно ошибся, Миша. Повысил ему разряд. Перевел дробильщиком. Теперь он имеет в месяц тысячу двести — тысячу триста и подымает кипешь, дурень. Нельзя доверять никому! Учён же, вот досада, а дал такого маху!

— Понизь ему разряд, обруби премию, и он, как миленький, хвост подожмет.

— Не могу. Уже не могу. Теперь цех сразу поймет, из–за чего я на него давлю. Нет, в свете новых сведений, которыми я обладаю, такие меры уже неразумны. Нас, старых чекистов, не проведешь!

— Что же это за сведения, Петр?

— Письмецо работяги намарали в «Правду», а о чем, неизвестно.

— Письмо? Непохоже на тебя обращать внимание на грязные анонимки.

— Напротив. Письмо подписало человек двадцать, причем два коммуниста искусились.

— А о чем пишут, может быть, по мелочам?

— Если бы! Не знаю, милый, не знаю. В том–то и заковыка, что пока неизвестно содержание.

Лупинос, обеспокоенный откровением Петлюка, несколько протрезвел.

— Но чего же он, дурак, хочет?

— Ничего не хочет. Повидимому, воображает себя бескорыстным. Типичный кукурузник, думает одним махом в коммунизм вскочить. А нас, что же, на свалку? Проблема поколений, видите ли! В наше время никаких таких проблем не было. Вызывали, куда следует, и быстро вправляли мозги морозцем. Думаю, что главному рано или поздно придется–таки за порядок браться, а то как бы не развалить то, что мы мозолями выстроили. Надо, надо учить их, как работать, как место своё помнить. Правильно я говорю, Михаил?

— Ты прав, как всегда, Петр, но…

— Никаких «но»! Мы обязаны так проучить дезорганизатора Сербу, — и Петр с ударением повторил, — дезорганизатора, са–бо–таж–ни-ка сраного так должны проучить, чтобы другим неповадно было.

Нора принесла разгоряченным деятелям чаю:

— И что ты, Петя, на комсомольцев своих взъелся? Пусть помитингуют, тебе жалко, что ли? А если правы, признай!

— Молчи, артистка! — саркастически захохотал Петлюк. — С мысли не сбивай!.. И вот, верь не верь, Миша, чувствую, что весь цех заразился бациллой критиканства и ниспровергательства. Даже тупое животное Евстафьев, чьей формулой было «Нам, татарам, один хрен!», и тот перестал со мной здравствоваться! Вообрази только, я подхожу, снимаю шляпу:

— Здорово, гвардейцы! А гвардейцы, как бараны, глазеют и… молчат! В таких условиях я и заколебался, тащить Сербу на товарищеский суд или нет. Усугубить положение можно…

— Тащи, чего там, — безразлично сказал Лупинос.

— Прекрасно, я так и думал, что ты согласишься меня поддержать. Приходи завтра в четыре, соберем заседание товарищеского суда, скажешь там зажигательных пару слов. Не сомневайся, получишь словесно в зубы. Что он будет огрызаться, я уверен. Потом вызови Сербу на завком за грубость на суде. Ну, а дальше проверни решение завкома уволить хама, добро?

— Не приду я на ваш суд, занят завтра, — с неохотой ответил Лупинос. До него постепенно доходила мерзость дела, в которое его затягивал Петлюк, и на душе становилось все более грязно и тоскливо. Хотелось уйти, убежать, уехать. Повинуясь внезапному прозрению, Лупинос начал рубить без стеснения:

— Извини, конечно, но не нужен мне твой дурацкий Серба и его письмо. Сам разделывайся!

Лупиносу стало страшно, что он попадет в немилость инстанций и еще могут снять с непыльной должности профбосса, возвратить в цех, на рабочее место, чего он опасался больше всего. С таким трудом пробившись в руководство, он не хотел, не имел права рисковать. Хорошо Петлюку, у него связи и в органах, и в обкоме, а тут приходится плыть самостоятельно. И выручить может лишь диалектически понятая пронырливость и собачье понимание господствующего ветра.

— Как, ты отказываешься мне помочь, мне, который тебя пропихнул в завком? Так тебя понимать?

— Зачем крайности, Петр Прохорович? Я солидарен с тобой и прочее! Но официально поддерживать воздержусь.

— Официально! — передразнил Петлюк. — Бздишь, мелкая твоя душа! Грешить грешишь, такой же, как и все вокруг, а сыграть со мной на пару забздел?! Не ожидал! Не распускайся, хлюпик! Наша возьмет!

— Пойми меня правильно, Петр Прохорович! Я уважаю тебя, понимаю, но, сам посуди, дети у меня, детишки. И теперь, когда я один гляжу за ними, мне спотыкаться нельзя! А вдруг не осилим твоих сутяг? Чёрт его знает, как повернется дело. Ведь если двадцать подписей, а из них две членов партии, я думаю, надо быть начеку. Знаешь, какая сейчас постановка вопроса, «пишут рабочие, прислушайся. И не просто прислушайся, а перестраивайся!». Да. И скажу тебе по секрету, Кулаков готовится преподнести тебе сюрприз.

— Что же ты раньше молчал? Ну и что готовит кулацкое говно?

— Слышал я, брак твой отдельно ссыпает, и порядочно уже набрал, больше тысячи тонн…

— Ах, мать честная, обезумели вы все, что ли? Ополчились! Ну ладно! Не дрейфь, Лупинос! Не очень я в тебе нуждаюсь. Не пойми так, что я тебе оговорить Сербу предлагал! Не было между нами данного разговора и ты ко мне не приезжал. Понял? Но запомни, приятель, перекипят страсти, стоять тебе снова рядовым на левом фланге, о чем я позабочусь. Я тебя возвысил, я тебе и под зад не постесняюсь дать. Двигай лучше в цех, нечего чаи распивать!