Семёна невропатолог воспринял хорошо. Да и приговаривал без устали:

— Хорошо… хорошо… хорошо… Реакции отличные!..

Сел писать бумажку, но вдруг что–то у него в глубинах мозга замкнуло и включило громкую связь, он пробурчал заученно:

— Военный билет, пжалста, молодой человек…

— У меня вот… — Сенька протянул ему невзрачное «Свидетельство…»

— А, вот что!.. Редкий гость… И что это тебя к движущимся механизмам потянуло? Низзя!.. Говорили ведь, наверное?..

Сенька знал, что рано или поздно, нарвётся… Нарвался!

— Да я там у них в подсобниках буду. Грабаркой туда–сюда… Бери больше — кидай дальше…

— Женат? Дети есть?.. — спросил, подумав доктор.

— Угу… Двое… — Мотнул головой Сенька.

— Ну тогда вот что. Я даю тебе шанс и пишу, что годен только на специальности, не связанные с обслуживанием движущихся механизмов. А не то придётся тебе на Хортице коров пасти…

Семён ухватил бумажки и рванул в отдел кадров. Там, к счастью, уже куда–то сгинула строгая тётка, а другая оказалась не такой шваброй–формалисткой и вошла в положение.

— Не горюй, дорогой, у нас таких как ты, дебилов, не один десяток. Оформим тебя реверсивщиком, там ничего не крутится, а только заслонки открывать–закрывать и лопатой махать… А дальше уже от тебя будет зависеть. Если прогуливать не будешь и из вытрезвителя письма не посыпятся, то хоть до директора комбината расти, не жалко…

— Ну, вот ещё, чёрт бы тебя побрал! Крутишься, всё одеяло стянула, — про себя ругнулся Петлюк и, по–хозяйски ухватившись, зло дёрнул пустой угол пододеяльника к себе.

— Спи, Питер, — чмокнула его спросонья Нора. Петра Прохоровича обдало горячим дыханием, и он, брезгливо морщась, отвернулся, бормоча напраслину:

— Распёрло же тебя, свиноматку, хоть вторую кровать приставляй! Места совсем для меня не остаётся!..

Пётр Прохорович воткнул было голову в подушку, но сон уже как рукой сняло. Петлюк протёр глаза, присматриваясь к часам на противоположной стене, и, окончательно просыпаясь, углядел сквозь серый полумрак, который лился из окон, что время — пол–шестого.

— Подъём! — скомандовал он сам себе, заскрипел кроватью, сел, потягиваясь и сладко выгибаясь, потом встал, подтянул кальсоны, и, закатывая на ходу рукава исподней рубахи, тяжело протопал в кухню.

За стёклами хукал порывистый осенний ветер. Вот напасть! Ещё не рассвело, а ветрище едва не выкорчёвывает деревья и вот–вот разнесёт в дребезги окно. Но разве Петра Прохоровича испугает непогода, или, конкретно, какой–то там мокрый ветрюган?.. Он всматривался в ночной мрак, не включая света, тщательно рассматривал верхушку акации, а она бешено билась в окно, словно просилась погреться. Что такое Петлюк пытался высмотреть в трепещущих ветках, что хотел бы услышать в шорохе чёрно–зелёных узоров, которые грубо и непрестанно бросал на стёкла осенний ветер?..

Конечно, старикан не просто так уставился в окно, он, стоя, досыпал и от нечего делать вспоминал. Его взгляд умчался куда–то вдаль, в глубины времени, когда Пётр Прохорович был ещё молодым и зелёным, и ветер, такой же свежий октябрьский ветер бесцеремонно шандорахнул его на холодное осеннее стекло жизни. Молодой и гибкий, с богатым воображением, он с воодушевлением нырнул в круговерть борьбы с врагами рабочего класса. ВЧК — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВД — КГБ… Успехи, успехи, успехи… И как неожиданность, как чёрную неблагодарность, — бывает же такое, что ветер и гибкую ветку ломает, — воспринял Пётр Прохорович отставку в 1956-м году из органов госбезопасности. Почётную, правда, отставку, — с изрядной пенсией, с членством в партии и с полковничьими тремя звёздами на погонах парадного кителя. Хотя барскую четырёхкомнатную квартиру в центре пришлось сдать в обмен на трёхкомнатную в строящемся микрорайоне…

Пригласил его тогда Дрозденко, первый секретарь горкома партии, которого раньше Петлюк к себе как секретутку вызывал, и как–то по–новому заглянув посетителю в глаза, сказал почему–то радостно:

— Ну, идите же, Пётр Прохорович, на заслуженный отдых. Считаю, что вы, как член партии, правильно восприняли исторические решения 20-го съезда и понимаете нашу острую потребность в опытных руководящих кадрах, и потому не ограничитесь готовкой ухи на Старом Днепре, а примете посильное участие в общественных делах нашего города и возглавите почту, например, или какую–нибудь школу…

В словах Дрозденка Петлюку послышалась как бы ирония, двойной смысл, и ещё то защекотало в носу, что сухопарый Дрозденко, который, были времена, как мальчик сидел на краешке стула в кабинете Петлюка, теперь за год–два дослужился с должности второго секретаря райкома до должности первого секретаря горкома, и вот уже по–хозяйски поучает его, старого чекиста!..

— Шило тебе в зад! — Зло подумал Пётр Прохорович. — Решения съезда… партийная обязанность… почта… Нашёл дурака, петух!..

Но вслух сказал иначе: — Хотелось бы на более ответственную работу, товарищ Дрозденко, что там какая–то почта. Ведь я с пелёнок организатор, вы же знаете. Люблю масштаб, коллектив, рабочую массу. Само собой, не выдержу и дня с удилищем… Завод давайте, или хотя бы фабрику какую–нибудь…