Буссову очень хотелось похвастаться, но он почему-то не смог соврать под взглядом пристальных серых глаз. Смешавшись, пробормотал:

— Я простой воин. У меня не было знатных родителей. Всем, чего я достиг, обязан лишь самому себе.

Болотникова такое чистосердечное признание неожиданно обрадовало:

— И я лишь простой воин, был когда-то холопом князя Андрея Телятевского. Это уже потом кое-что познал в жизни...

Гости напряжённо ждали продолжения рассказа.

— Когда голод случился в царствование Бориса, князь собрал нас всех, своих дружинников, и сказал, что отпускает на все четыре стороны, потому что и самому скоро есть нечего будет. Что делать? Отправился я на низ Волги. Там, как говорили, жизнь посытнее. Пристал к вольному казачеству, благо Бог силушку дал. Воевали с татарами, до Крыма доходили. Тут несчастье приключилось: в полон меня нехристи взяли. Погнали меня на невольничий рынок, а там турок купил для военного корабля гребцом. Несколько лет я веслом отмахал. Все, кто со мной на корабль попали, перемерли от натуги или в бою погибли. А я вот живуч оказался. Я да один испанец ещё. Высокий, худой, но жилистый. Подружились мы с ним. Вот замечательный человек, благороднейший.

Его бичом хлопнут, а он о прекрасном стихи читает. Мечтал, чтобы царство настоящее возрождалось, которое бы всю несправедливость на земле уничтожило.

— А как звали этого испанца? — поинтересовался Конрад.

— Мигель. Вроде как Михаил по-нашему, Мигель Сервантес. Это настоящий рыцарь, без страха и упрёка! Когда нас окружил венецианский флот и заставил турок сдаться, только нас расковали, я хотел размозжить цепью голову нашему надсмотрщику — главному мучителю. А он схватил меня за руку и воскликнул: «Оставь его, Иван! Он такой же раб, как и мы. Пусть теперь сам поплавает гребцом».

— А что было потом? — не удержался от вопроса Гилберт.

— Мы расстались с Мигелем в Венеции. Он отправился в свою Испанию, а я решил постранствовать. Когда я был в пределах Римской империи, то узнал, что в Венгрии собирают добровольцев для войны с турками, и не раздумывая отправился туда, чтобы отомстить за причинённые мне обиды.

— И сколько же ты убил янычар?

— Ровно столько, сколько шрамов от бича на моей спине, — девятнадцать. А когда сразил последнего, девятнадцатого, то решил, что месть моя удовлетворена, и отправился домой. В Польше я услышал о том, что царь Димитрий Иванович жив и живёт у тестя в Самборе. Я отправился туда, чтобы поступить на государеву службу.

— И как отнёсся к тебе государь? — спросил Конрад.

— Сначала с подозрением. Только убедившись, что я давно не был в России и поэтому не могу никак принадлежать к числу заговорщиков, что пытались убить государя, меня допустили к нему. Димитрий Иванович был со мной очень милостив. Узнав, что я на войне с турками не разбогател, приказал мне выдать тридцать дукатов. «Дал бы больше, но я сам бежал из Москвы нищ и наг!» Потом подробно расспросил меня, в каких сражениях я участвовал, предложил мне стать во главе его войска, что собралось в Путивле. Он вручил мне грамоту, где говорилось о моём назначении воеводой, шубу со своего плеча и вот этот палаш. «Поезжай с этим письмом к князю Шаховскому. Он выдаст тебе из моей казны достаточно денег и поставит начальником над несколькими тысячами воинов». Я поклялся, что готов отдать жизнь за своего государя. На прощание он мне сказал: «Всем, кого встретишь, говори, не скрывая, что видел меня здесь, в Польше, что я действительно таков, каков есть!»

Болотников произнёс эти слова с неподдельным жаром. «Бедняга! — подумал Буссов. — Как же тебя бессовестно надули! Сказать ему правду? Но он же знает, что я предупредил Димитрия о заговоре. Нет, говорить ничего нельзя, иначе мне не поручиться за целость своей головы...»

Гонцы из Калуги не прибыли и на следующий день.

— Не знаю, что и предположить! — растерянно говорил Буссов Болотникову. — Когда я уезжал в Путивль, многие из калужских жителей говорили мне, что, как только войска истинного государя подойдут достаточно близко, они тут же откажутся от присяги Шуйскому.

Разгадку привёз гонец, посланный Болотниковым в Калугу:

— Дорога на Калугу перекрыта московским войском, нас поджидают!

Схваченный дозорными «язык» показал, что Шуйский направил против него почти все оставшиеся в его распоряжении силы. Войско возглавляет брат царя Иван Шуйский, а с ним боярин князь Борис Татев и окольничий Михаил Татищев. К ним присоединился с остатком своей армии Юрий Трубецкой, отсиживавшийся до того в Калуге. Против Истомы Пашкова к Серпухову Шуйский послал небольшой отряд под командованием воевод Владимира Кольцова-Масальского и Бориса Нащокина.

Болотников вынужден был принять бой в неблагоприятных для него условиях: враг основательно закрепился в устье Угры, впадающей в Оку. Лихая атака кавалеристов Беззубцева была остановлена дружными залпами пушек.

— Только зря людей теряем, — проскрипел зубами Болотников, оглядывая берег, усыпанный трупами его воинов.

Он велел дать сигнал к отходу. Противник продолжал уже бесполезную пальбу, но преследовать не решился. Болотников обосновался в верном ему Алексине, и туда пришла долгожданная весть о восстании в Калуге. Как только Трубецкой оставил крепость, чтобы присоединиться к Шуйскому, горожане восстали. Царские войска вынуждены были быстрым ходом ретироваться к Москве, а Болотников как победитель вошёл в Калугу.

Въезжавшему в город Болотникову калужане устроили, как они считали, приятный сюрприз. Подъезжая к воротам, он услышал дружные выстрелы. Подскакав поближе, увидел подвешенного за ноги человека, в которого горожане стреляли из пищалей.

— Кто это?

— Князь Барятинский. Не хотел крест целовать законному государю нашему Димитрию Ивановичу! — радостно ответствовали жители.

Иван Исаевич поморщился, но вынужден был смолчать, чтобы с самого начала не испортить отношения с калужанами. Он не терпел бессмысленного кровопролития. Всех непокорных дворян, которых приводили к нему в других городах, он приказывал отправлять в Путивль, чтобы суд над ними совершил сам государь.