– Мы делаем это каждый раз, когда мы идём в церковь!
– запротестовал я, не веря, что он забыл Переходные службы. После них священник помещал капли морской воды на наши языки, чтобы символизировать кровь Беатрис, а мы просили дать нам веры, надежды и любви.

– Но получил ли ты ее?

– Не уверен, - я никогда не думал о том верил ли я в Бога; вероятно, да?
– Должно быть.

– Если бы у тебя не было веры, ты бы знал, - удивился Даниил.

– Ты пошёл в Глубинную церковь, чтобы в этом убедиться?
– смутившись, я всмотрелся во тьму.

– Нет. Даже в Глубинной церкви, не все пригласили Беатрис в своё сердце. Ты должен сделать это так, как сказано в Писании: 'Подобно только рождённому дитя, голым и беспомощным'.

– Но я ведь был погружен?

– В металлической чаше, когда тебе было тридцать дней. Младенческое погружение - это жест со стороны родителей, утверждение собственных добрых намерений. Но этого не достаточно, чтобы спасти ребёнка.

Теперь я почувствовал себя крайне дезориентированным. Даниил пытался сказать мне, что все отношения нашей семьи с Богом были грубо неполноценными и даже фальшивыми.

– Помнишь, что Беатрис рассказала Своим последователям, когда она появилась в последний раз?
– спросил Даниил - 'Пока вы не будете готовы погрузиться в Мою кровь, вы никогда не сможете заглянуть в лицо Моей Матери'. То есть они, связав друг с друга по рукам и ногам, спустили себя вниз со скал.

– И ты сделал это?

– Да.

– Когда?

– Почти год назад.

– А Ма с Па не ходили?
– совсем запутался я.

– Нет!
– засмеялся Даниил.
– Это не открытая церемония. Некоторые мои друзья из молитвенной группы помогли, так как кто-нибудь должен быть на палубе, чтобы тащить тебя наверх. Потому что было бы самонадеянным ожидать от Беатрис разорвать твои узы и поднять тебя на поверхность, как Она сделала с Своими последователями. Но в воде - ты один на один с Богом.

Он слез с койки и присел на мою кровать.

– Готов ли ты отдать свою жизнь Беатрис, Мартин?
– даже в темноте голос его звучал воодушевлено.

– Что, если я просто погружусь?
– я засомневался.
– И останусь внизу какое-то время?
– много раз я прыгал ночью с лодки, поэтому не боялся оказаться под водой.

– Нет. Ты должен быть подвешен вниз.
– Его тон дал понять, что не может быть никаких компромиссов по этому поводу.
– Насколько ты можешь задержать дыхание?

– Двести тау, - это было преувеличением: двести было тем, к чему я стремился.

– Этого достаточно.

– Я помолюсь за тебя, - сказал Даниил, когда я промолчал.

Я поднялся с постели, и мы вместе опустились на колени. Даниил зашептал:

– Пожалуйста, Святая Беатрис, даруй моему брату Мартину мужество принять драгоценный дар Твоей крови.

Затем он начал молиться, быстро произнося грубые слова на непонятном языке, отличающиеся от все, что я слышал раньше. Слушая с опаской, я не был уверен в том, что хотел, чтобы Беатрис изменила мой разум, но при том боялся, что такое рвение может и в самом деле убедить Её.

– Что, если я не сделаю это?
– спросил я.

– Тогда ты никогда не увидишь лик Господа.

Я знал, что это означало: одиночестве в объятиях Смерти, во тьме, навечно. Но даже если не понимать Писание буквально, то реальность, скрывающаяся за метафорой, может быть только хуже. Неописуемо хуже.

– Но ... как Ма и Па?
– я очень о них беспокоился зная, что они бы не одобрили того, что предлагал Даниил.

– Им потребуется некоторое время, - ответил он мягко.

Мой разум пошатнулся. Даниил был абсолютно серьезен.

Я слышал, как он встал и пошел к лестнице, потом поднялся на несколько ступеней и открыл люк. Свет от звезд был достаточно ярким, чтобы придать форму руками и плечами, но когда он повернулся ко мне, я все еще не мог разглядеть его лицо.

– Давай же, Мартин!
– прошептал он.
– Чем дольше ты откладываешь, тем сложнее решиться. Приглушённая настойчивость его голоса была мне близка; он был щедрым и заговорщическим, никакого нетерпения как у взрослых. Возможно, это он прибавил мне смелости, когда я присоединился к нему ночью при набеге в кладовую - не потому, что Даниилу действительно был нужен сообщник, а потому, что он искренне не хотел, чтобы я волновался из-за него.

Должно быть, я больше боюсь проклятья, чем утонуть, и я всегда доверял Даниилу, предупреждавшему меня об опасности впереди. Но на этот раз я не был полностью убеждён в его правоте, поэтому мне нужно было нечто большее, чем страх и слепое доверие.

Может быть, дело дошло до того, что он предлагал, чтобы сделать меня равным ему и в этом. Мне было десять лет, и я стремился стать чем-то большим, чем был: не как мои родители в зрелом возрасте, а встать на путь, полный свободы и тайн, на котором находился Даниил. Как и он, я хотел быть сильным, быстрым, сообразительным и начитанным. Становиться некоторым подобием Бога не было моим первым намерением, однако не было и особого смысла надеяться на божественное вмешательство, чтобы дать мне что-нибудь ещё.