— Хватит, все это бесполезно. Нет его здесь, вот и все.

Телефон!

Я взял зажигалку, засветил огонек у самого его лица и спросил тихонько:

— Где ты его нашел?

— В коробке на шкафу, в спальне родителей…

— Значит, мы спасены?

— Да, вы спасены.

Огонек погас. Мне удалось зажечь его еще один раз, самый последний. Ян улыбался, его лицо с этой улыбкой еще какой-то миг плясало в дрожащем свете, а потом — все. Полная темнота. Это последний раз я его видел. Но тогда я этого не знал. С тех пор, когда вспоминаю его, вот это я и вижу: лицо Яна пляшет при свете дрожащего огонька, он улыбается и говорит: «Вы спасены».

Надо было еще найти розетку — никогда бы не подумал, что это окажется так сложно. Поначалу мы искали как бешеные, ползали на четвереньках, шарили, все, даже младшие. А потом час за часом стали выдыхаться, один за другим сдавались. Все, кроме Поля, а он сказал:

— Она где-нибудь за мебелью.

Тогда мы стали отодвигать всю мебель, которая стояла у стен. Потели, пыхтели. Дух от нас стоял — хоть топор вешай. Впотьмах друг на друга натыкались. Уже как и не люди. В конце концов остался только большущий сундук в прихожей. Из последних уже сил отодвинули и его. Поль стал шарить вдоль плинтуса.

— Есть, — сказал еле слышно, — вот она, розетка…

Крикнуть у него уже голоса не было.

Реми сходил в гостиную за телефоном, и нам удалось его включить. Все затаили дыхание. В полной тишине сигнал был как что-то маленькое, хрупкое, но это было так, будто все десять окон в доме разом распахнулись и в них ворвался Океан!

— Куда звоним? — спросил Пьер, когда мы немного успокоились.

Это и правда был вопрос. В полицию? Нас отправят домой… Набрать номер наугад? И что мы скажем? Мы даже не можем объяснить, где мы. Какой-то дом на берегу Океана… Они все похожи друг на друга… А потом, как набрать хоть какой номер, когда ничего не видно?

Все примолкли. И среди этого молчания мы вдруг услышали «пип… пип… пип…» набираемого номера. Я протянул руку и пошарил в той стороне. И нащупал руку Яна. Это он в полной, абсолютной темноте набирал номер… На десятом «пип» он крепко сжал мою руку и вложил в нее трубку. Я поднес ее к уху.

На том конце трубку сняли после второго же гудка, и я услышал голос матери:

— Але, это кто?

— Это мы, — сказал я и заплакал, — это мы…

Остальные тоже плакали, все, кроме Пьера, а он кричал «цыц вы!», чтоб не мешали слушать.

— Ох, милые вы мои, где же вы? — вот что она сказала, а я, сколько себя помню, ни разу не слышал, чтоб она называла нас «милые»…

— Нас заперли в доме на берегу Океана…

А она как крикнет:

— Цыц ты! — но это она не на меня, а на Кабысдоха, он где-то около нее лаял.

Тут мы все вдруг стали смеяться:

— Слышите? Это же Кабысдох! Это Кабысдох лает!

Потом отец с нами говорил. Поль и ему сказал, что нас тут заперли, и объяснил, какой дорогой мы ехали с толстым лавочником, и какой этот дом с виду, и все такое. Отец сказал, что позвонит жандармам, и они будут здесь еще до рассвета, так что пусть мы ни о чем не беспокоимся. Он тоже говорил «ребятки мои», и так это было чудно…

До рассвета? Значит, сейчас ночь?

Мы положили трубку и вернулись в гостиную, залезли обратно под одеяла, потому что холодно было зверски. Прижались друг к дружке и, кажется, тут же все и уснули.

Дело Дутрело? Скажу вам откровенно: я было на нем поставил крест. Когда пропавшего мальчишку не удается найти в первые двое суток, я этого ох как не люблю. И с каждым днем шансов все меньше. Дни складываются в недели, недели — в месяцы, поиски понемногу сходят на нет, пока какой-нибудь грибник не наткнется в лесу на труп. А тут полных пять дней, так что… Плюс пять ночей. Искали, конечно, а как же. Тамошние коллеги первым делом привлекли кинологов с собаками, но это было заведомо безнадежно, потому что дождь смыл все следы. Потом они подняли вертолеты, прочесали все окрестности, и тоже безрезультатно. А между тем, черт подери, ну вот как могли семеро мальчишек столько пройти незамеченными? Они ведь даже на поезде ехали, как мы потом узнали!

Это я принял по рации сообщение в ночь с субботы на воскресенье. Отцу Дутрело позвонили его дети: они находились в «доме на берегу Океана» тут, у нас. Он описал дорогу, и я примерно представил себе, где это. А главное, упомянул, что подвозил их «толстяк на автолавке». Ну, в наших местах только скажи «толстяк на автолавке» — все в один голос: Дюкрок! Так что мы выехали вчетвером, разбудили Дюкрока, и он уже прямо указал нам дом. Беда в том, что я прекрасно знал, кому этот дом принадлежит. Февру, вот кому. Вам это что-нибудь говорит? То-то и оно. Пытались ему дозвониться — не подходит к телефону. Ну, Февр не Февр, вскрыли мы гаражную дверь, которая — интересное дело! — была зафиксирована с наружной стороны стальной проволокой.

Знаете картину «Плот „Медузы“»? Ну вот, это самое мы и увидели в свете карманных фонариков. Мальчишки были еле живы. Совершенно оцепеневшие. И очень ослабленные. Пахло в комнате прескверно, рвотой, ну и мочой. И холодно, как в леднике. Они все лежали на полу, сбившись в кучу под одеялами, грязные, истощенные. Свет слепил им глаза. Мы отвели фонарики в сторону.

— Все, ребятки, теперь все будет хорошо…

Один, самый длинный, спросил:

— Есть что-нибудь попить?

Губы у него были распухшие. Я пошел на кухню, открыл кран — вода не идет. Мы сразу вызвали «скорую помощь» и велели привезти воды.