– Ты взорвал это щепоткой пороха и горлышком от бутылки? – спрашивает Нодж. – Или это какой-то трюк?

– Алхимия вообще один большой трюк, – пожимает плечами Сол.

Однад достает из кармана сигару, кто-то из парней тут же подносит ему зажженную спичку.

– Мясники Уиншипа из-за тебя потеряли троих парней. Они думают, что ты – из чичестеров. Хотят поквитаться, – Нодж держит сигару левой рукой. Правая опирается на трость, слегка постукивая когтем по обезьяньему уху. Эд терпеливо ожидает продолжения. – Чичестеры сцепились с мясниками из-за тебя, – Однад выпускает длинную струю дыма. – Тебе и распутывать этот клубок.

– Ты предлагаешь мне в одиночку разобраться с мясниками? – криво улыбается Эд. – Боюсь, не смогу.

– Чичестеры могут сами постоять за себя. А шавки из других банд всегда должны помнить, на кого тявкают. Мы устроим набег на скотобойни Уиншипа. И ты пойдешь с нами. Ты и твоя алхимия. Справишься хорошо – чичестеры возьмут тебя под крыло. Будет где жить, во что одеться и что выпить.

– Какое соблазнительное предложение, – улыбка Эда становится совсем мрачной. – От такого грех отказаться.

– Воистину так, – кивает Однад. Обезьяна на его трости скалит зубы в издевательской ухмылке.

Мне всегда было интересно: какие сны я увижу, если засну в Олдноне? Если бы я засыпала там, мне могла бы присниться Украина. Наверное, тогда я бы не могла даже уверенно сказать, какая реальность настоящая – эта или та. Но я никогда не засыпаю в Олдноне, а мои визиты туда всегда заканчиваются одинаково: словно сбивается настройка приемника. В сон постепенно пробираются детали и люди из моей жизни: Эд, родители, работа… Как-то незаметно они вытесняют все остальное, при этом делая сон все менее реалистичным. А потом я просыпаюсь.

Я читала, что даже самое долгое и красочное сновидение длится всего несколько секунд – неважно сколько времени проходит во сне. В Олдноне мне доводилось видеть часы и даже засекать время. Я редко бывала там меньше чем три-четыре часа. Кажется невероятным, что сознание может прокрутить столько событий в пять или даже десять секунд реального времени.

В дверь стучат. Эдвард прячет дневник под подушку, встает. На двери нет внутреннего замка, но чичестеры последние дни не спешат входить в его каморку без приглашения. Виной тому впечатления от демонстрации, подкрепленные случайным взрывом, случившимся пару дней спустя. Бабахнуло не то чтобы сильно, но стекла вышибло начисто. К счастью для Эда, его в тот момент в комнате не было.

– Входите, – бросает он. В комнату вваливаются трое парней, хмурых и взвинченных. Их можно понять – этой ночью назначен набег на скотобойни.

– У тебя все готово? – Черный Салли, коренастый, похожий на крысу бандит исподлобья смотрит на Эда. – Нодж сказал выступать.

– Давно готово, – кивает Сол, поправляя жилетку.

По приказу Однада ему соорудили подходящий для местных костюмчик: холщовые брюки, серую рубашку, потертый, заплатанный жилет и мятый войлочный котелок. Все не очень хорошо подогнанное, плохо пошитое и уже порядочное время ношенное кем-то другим. Застиранные пятна крови наводили на нехорошие мысли о судьбе предыдущего владельца.

– Берите эти два, – указывает Эд на стоящие в углу аккуратные ящики из плотно пригнанных досок. – И несите осторожно.

Третий ящик он берет сам – иначе чичестеров не заставить даже подойти к ним. Бандиты до колик боятся взрывчатки, хоть и стараются никак этого не выдать.

Позади – четыре дня напряженного труда. Седой, с опухшим от пьянства лицом стеклодув делает по заказу Эда приличный набор лабораторной посуды. Однад расплачивается с мастером не скупясь, но передачу денег сопровождает словами: «Не стоит об этом болтать. Можешь без языка остаться». В распоряжении Эда оказывается еще несколько комнат – теперь ему есть где развернуться. Условия далеки от идеальных, но становится легче. Правда, и работы гораздо больше – Сол за это время спал в общей сложности часов десять.

К утру пятого дня в его распоряжении оказывается три самодельных пироксилиновых мины почти килограмм весом каждая. Этого вполне хватит, чтобы устроить в скотобойнях настоящий переполох.

На улице уже совсем темно. Редкие фонари по углам мыловарни с трудом разгоняют влажный, липкий от глицерина сумрак, здорово смердящий вываренной костью. Чичестеры собираются на выходе из паба, их уже никак не меньше трех десятков.

– Салли, – Однад даже перед боем не изменяет своей франтовской манере. Белизна его сорочки заметна даже в полной темноте, а волосы сверкают бриолином, – возьми двоих, и идите с жонглером. Смотри, чтобы все прошло как надо! После, как все случится, я хочу видеть вас в драке. Тебя это тоже касается, Сол. Достань себе кусок кирпича и дубину покрепче. Пригодится.

– Лучше нож и пистолет, – Эд испытывающее смотрит на Ноджа.

Тот нехорошо ухмыляется.

– На них ты еще не заработал. Выдвигаемся, парни!

Банда в молчании начинает движение, заполняя собой улицу. Тяжелые ботинки стучат по булыжной мостовой, им вторит тяжелое сопение. Кто-то оглушительно высмаркивается, кто-то мрачно похлопывает полированной дубиной по затянутой в кожаную «обрезку» ладони. Красные пятна нашивок на жилетках похожи на пятна крови, котелки, набитые всевозможным тряпьем, натянуты по самые уши, превратившись в импровизированные шлемы. Остается позади черная громада фабрики, не прекращающая дымить даже ночью. Узкие улочки вокруг пусты – только редкие бродяги-псы разбегаются, опасливо тявкая на мрачную толпу. Иногда слышно, как впереди, предчувствуя беду, кто-то спешно захлопывает ставни. Эду на это плевать. Он несет свой ящик бережно, как ребенка, и единственное, что беспокоит его сейчас, – вопрос: все ли он сделал правильно. Если со взрывами не заладится, дело может обернуться для чичестеров большой кровью. И для самого Эда не в последнюю очередь.