– Есть, мой господин.

Ясно. Брать ничего не будут. Делать в городе нечего, пойти некуда - гуляют по ближайшему супермаркету в качестве развлечения.

Младшенький ни на кого не походил - он был никто. "Мистер Никто" мелко толокся по ту сторону витрины.

– А почему ты без кипы?

Очень захотелось послать Барабаса на, в и к. На выбор по вкусу. Всё было кошерным. Но Илья ответил вежливо и внятно.

– В штопку отдал. Пулей пробило.

Карабас покивал шляпой. Понимает. Сочувствует.

– А лицензия у тебя есть?

– От кого?
– искренно удивился Илья.

– От рава.

– От рава - есть.

– А как его зовут?

Илья ответил, ничем не рискуя:

– Швондер.

Хасиды ушли удовлетворённые. От соседнего прилавка с колбасными изделиями и сыром вскоре донеслось:

– Да, мой господин, мы используем разные перчатки для молочного и мясного.

Еврею нужна не простая квартира, еврею нужна для житья непорочного квартира, в которой два разных сортира, - читал про себя Илья любимого и ехидного Губермана, - один для мясного, другой для молочного.

Подошёл директор.

– Илья, - сказал он укоризненно.
– Илья. Ну, перестань ты шутить с покупателями. Опять на тебя жалобы.

– Если я перестану шутить, нечем будет торговать.

– Почему?
– изумился директор.

– Птицы и коровы передохнут от этих покупателей.

– Илья! Илья. Илья...

И погрозил пальцем.

Подошёл взрослый израильтянин, один в один похожий на замдекана Путятина. "Как его звали-то?
– вспоминал Илья.
– Вообще-то он был педагог". Кандидат эзотерических педагогических наук. Наук без единого закона. В практике, к тому же, активно нарушавших основной ответ на основной вопрос марксистской философии: что первично? У педагогов первично было слово. Ибо материи: не то, что мела, даже аудиторий, - не хватало. Особенно при наплыве вечерников во второй половине дня, а дважды в год и заочников. И те, и другие блистали перлами: "Ахилл изнасиловал гетеру", или "Фаблио родился в бедной крестьянской семье", или "Гулливер за ужином выпил много вина, и потому смог потушить пожар во дворце", или "Ромео переспал с малолеткой и сбежал". А один провинциальный сотрудник местной газетки в маленьком, но очень промышленном городке, пожелавший овладеть дипломом филолога, припёр свою напечатанную заметку, где среди прочего было и такое: "Необходимым атрибутом лица нашего города являются фекальные сооружения". Илья захихикал, вспоминая свою работу в мире людей. Несмотря на необходимые атрибуты, вспоминал со вкусом.

А в этом загробном мире за безымянным Путятой скопилась уже небольшая очередь, желающих покушать-похрумкать-поесть дома в кругу вечерней семьи. Сам же воитель язычников стоял, дегенеративно отвесив челюсть, и рассматривал куриные крылышки, как его предшественник, внук Добрыни, побитых новгородцев. Но тут всё прояснилось. Путяту загробного звали Ицик.

– Ицик!
– заорал на него подошедший Фаина Раневская: мужчина лицом был копия великой актрисы в фильме "Свадьба". Даже голос у него был такой же. Илья замер в восторге предчувствия - сейчас скажет:

– Я три года перину собирала! Пушинка к пушинке! Ни одного пёрышка!

Но мужчина ничего не сказал. Мужчины обнялись с любовью и начали целовать друг другу щёки. Потом они хватали друг друга за щёки пальцами и трясли их от приступа нежности. Потом они щупали друг другу плечи и гладили спины.

"Нет, - уговаривал себя Илья.
– Это совсем не то, о чём ты подумал. Это Восток. И эти знаки имеют другое семантическое наполнение".

– Господи!
– шёпотом возопил Илья.
– На кой азазель мне сдалась здесь семиотика? Не нужна тут никому эта глупая наука. Нет здесь и не может быть здесь никакой семиотики! И вспомнил цитату из того же фильма: "А ежели мы, по-вашему, выходим необразованные, зачем же вы к нам ходите? Шли б к своим, образованным!" - голосом Раневской пролетело в мозгу. Гениальная всё-таки была актриса. Кого можно поставить рядом с ней? И сам себе отвечал - никого. И снова Илья хихикал уже над собой, над Горьким, над Лениным, цитат из которых сегодняшние ни заочники, ни вечерники, ни стационарники - никто из тамошних не помнит. А тутошние, уже бессмертные, и знать никогда не знали.

Раневская тут же пролез без очереди к витрине и заказал индюшачьих шницелей. Очередь заволновалась. Путята их успокоил. Очередь заволновалась сильней. Послышались выкрики. "Хорошо!
– подумал Илья и вытащил из холодильника длинные индюшачьи горла.
– Тут главное - попасть в ритм".

Едва самая возмущённая тётка со злым лицом актрисы Пилецкой в фильме "Разные судьбы", открыла было рот, чтоб выкрикнуть что-то "безбилетнику", как Илья с грохотом отрубил кусок горла. Тётка щёлкнула челюстями. Ритм был пойман: она набирала воздух в грудь - Илья превентивно бил секачом, пауза - удар, пауза - удар. Скандал погас. Как говаривал замдекана Путятин: "В зачатии". Но мир потустороннего безмолвия наполнился грохотом, звуками, разговорами на повышенных тонах. Толстый жирный мальчик что-то, икая, жевал. Маленькая девочка, сидя в магазинной тележке, орала чем-то недовольная, запрокидывая голову к высокому потолку. "Муля, посмотри, какая чудная девочка потерялась!
– продолжали в своём мире всплывать мысли, фильмы, книги, ассоциации.
– Скажи, маленькая, что ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову?.. Да заткнись уже!" Но маленькая рыдала в голос, как четыре больших. Пробежала мелкая собачонка похожая на таракана с ошейником, за которой гнался в полусогнутой позе охранник. Без ошейника. Из короба просыпались женские прокладки, из соседнего - мужские трусы; они спарились на полу разноцветно. Осталось меньше трёх часов. Господи! Дай мне силы и терпения. Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума... Борьба Базарова с князем Мышкиным на время прекратилась - наступил перерыв на обед. За прилавком остались толстая мясницкая тётка и её щуплый муж в кипе. Тётка умела материться на шести языках, потому работа у неё получалась хорошо. Муж её был жилист и любил разделывать туши: покойные коровы и овцы безмолвствовали, и разговаривать с ними не нужно было. Скачаю новый фильм по Грибоедову и посмотрю, решил Илья. Сегодня же.

Он вытащил взятый из дому сэндвич с жареной курятиной и, войдя в овощной холодильник, выбрал пару огурцов. Не успел он захлопнуть дверь, как всё и началось.

Откуда-то из-за ящиков выскочил начальник по безопасности и заорал на Илью.

– Ты вор! Ты воруешь продукты!

– Тебе в голову пнуло? Я три года тут работаю, и все три года беру по паре огурцов на обед. Так поступают все.

– Ты вор!
– продолжал вопить главный надсмотрщик.

И Илья рассвирепел. Он взял начальник за нос двумя мясницкими своими пальцами, повернул нос в сторону и, когда начальник раскрыл рот от боли, всунул ему в пасть огурец со словами "Жри, подонок!" И толкнул его в лицо так, что тот сел, опрокинув ящики. Потом Илья вытащил из заднего кармана бумажник, высыпал на ладонь мелочь - шекелей пятнадцать, не меньше, - и швырнул охраннику в морду.

– Когда ты сдохнешь, я насру на твою могилу!

Сорвав с себя белую фирменную куртку и фартук, он отметился на выходе и ушёл. Пройдя метров пятьдесят, он, всё ещё злой, наткнулся на неё.

3

Ах, какая ты, зараза, даже рифмы не подобрать!

Юрий Визбор.

– Жлобы, - сказала девочка зло по-русски и утёрла лоб краем майки.
– Дай сигарету.

Возраст её был трудноуловим. Ростиком она едва дотягивала до четырнадцатилетней, вместо грудей сквозь майку торчали два острых соска. Так что лет ей могло быть и двенадцать, и двадцать пять. В лице кроме злобной жестокости ничего не отражалось. Впрочем, опытно определил Илья, следов от иглы на локтевых сгибах тоже не было. Малолетка, решил он. А, может, и нет.