Ботелло наморщил лоб, приложил пальцы к вискам и сделал вид, что погружается в транс.

— Я вижу… вижу…

— Ботелло, просто скажи.

— Я не думаю, что Веласкес здесь. На Кубе эпидемия оспы, с которой ему нужно как-то справляться, и потому он прислал вместо себя способного офицера.

Ботелло слышал это от своей любовницы, а той сказал бывший сборщик податей, поговоривший с торговцем, который по пути на юг проезжал мимо Веракруса. Там он услышал эту новость от касика, менявшего табак на зеленые стеклянные бусы у членов группы Кортеса, оставшихся в Веракрусе. Касику эту новость передал моряк с одного из кораблей, прибывших сюда арестовать Кортеса. На Кубе эпидемия оспы.

Кортес, стоявший в хижине Ботелло, впервые огляделся. Пол был земляным, и стены тоже, так что в этом месте он чувствовал себя кротом.

— И как ты можешь тут жить, Ботелло? Вонь идет до самых небес!

— А мне тут нравится. — Ботелло полюбил свой новый дом. — Я живу у озера.

Здесь было намного лучше, чем в Севилье, где он ютился в жалкой хибаре или спал за пару монет на холодных скользких досках в доках; лучше, чем на Кубе, где он копался в отбросах в поисках хлеба; лучше, чем в горах, где ему приходилось то и дело спускаться и подниматься по скалистой местности, отчего снег забивался в ботинки; жить здесь лучше, чем бояться горячей красной лавы, которая в любой момент может выплеснуться из одного из вулканов на пути в Теночтитлан. Ботелло поселился в доме торговки травами, которая в него влюбилась. В этом болотистом плодородном краю, где человеческие экскременты использовались для удобрения плавучих садов, хижина, казалось, сама собой выросла из грязи.

— Тут так… так… сыро. — Кортес бы не удивился, увидев, что большие ступни Ботелло покрылись гусиной кожей.

По слухам, у женщины Ботелло было темное и морщинистое, словно старый пергамент, лицо, но ее тело под одеждами было юным, как у девушки. Исла говорил, что эта женщина — ведьма, но Кортес, разбиравшийся в подобных вопросах, отвечал: «О вкусах не спорят».

— Да, — сказал Ботелло загадочным голосом. — Я вижу, что вы добьетесь успеха в сражении с людьми Веласкеса.

Ботелло смотрел в казанок, кипевший на огне в центре комнаты. Рецепт был прост. Горстка лавровых листьев, отжатые семена подсолнуха и щепотка соли. Листья следовало прокипятить так, чтобы они поднялись на поверхность воды, а затем опустились вниз. Когда семена расплывались по казанку, словно рыбы, отвар остужали, выставляли под свет луны и перемешивали с медом и соком лайма. Этот отвар способствовал пищеварению, улучшал кровообращение, снимал кашель и боль во время женских дней. Он успокаивал сердце и душу и дарил мужчинам эрекцию.

— Ты абсолютно уверен в том, что я сумею победить их всех, Ботелло?

— Клянусь жизнью моей матери.

Ботелло думал, что, возможно, его мать до сих пор жива. Он оставил табор десятилетним мальчиком, сбежав с бандой разбойников, у которых научился искусству прорицания, плаванию и фокусам. Это были полезные знания.

— А кого мне оставить здесь за главного, когда я отправлюсь сражаться с армией Веласкеса?

Тут Ботелло помедлил. Уставившись в казанок, он почесал голову, а затем яйца. Все это время он жевал листья какао, напоминая корову. Эту привычку он перенял у своей женщины. Кортес не понимал, как человек, познавший все прелести испанской культуры, мог пасть так низко.

— Я вижу, что Исла станет наилучшим выбором.

Любой дурак мог бы сказать Кортесу, что во время его отсутствия Исла сможет справиться с ролью командующего лучше всех. Хотя лучше бы Исла здесь вообще не было, но все же он умел держать себя в руках. Талантливый и жестокий — таким был Исла.

— Исла я не доверяю.

— Вы можете доверять ему в том смысле, что он будет стремиться к благу для себя, дон Кортес. А это значит, что до вашего возвращения в городе ничего не случится.

— Да, но…

— Есть люди, которые не стремятся к личному благу, и такие люди наиболее опасны, Кортес.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду людей, способных пренебречь собственной безопасностью и тем самым навлечь беду на всех остальных.

— Таких людей не бывает. Каждый человек стремится к личной выгоде.

— Нам бы хотелось так думать, сеньор, но некоторым людям не хватает собственной воли. Есть люди, подобные овцам. Они готовы прыгнуть за своим предводителем со скалы.

— Я не прошу никого прыгать со скалы.

— Я разве это сказал?

— Ну…

— А есть люди, напоминающие самку пеликана, которая ранит себя, чтобы птенцы ели ее тело.

— Ботелло, люди — не животные. Мы созданы по образу и подобию Божиему.

— А животные созданы по образу…

— Их вообразил Бог.

— Понятно, — улыбнулся сам себе Ботелло. — А еще есть животные, сеньор, которые отбиваются от стаи, и животные, которые переплетаются рогами, меряясь силой. Еще я слышал о птицах, подбрасывающих яйца в гнезда других птиц, и птицах, не узнающих врага, глядя на него, а еще… я могу продолжать.

— Пожалуйста, прекрати. Ты заставляешь меня думать о мире как о чертовом зоопарке.

— Вместо Исла я предложил бы вам Агильяра. Он очень умен.

— Он разбирается в книгах, Ботелло. Но в управлении? Я хочу оставить Альварадо за главного.

— Я так и подумал.

С точки зрения Ботелло, Альварадо представлял собой наихудший выбор. Импульсивный и инфантильный, он спотыкался о собственные ноги, боялся своей тени, забрался на женщину командира. Со всеми своими тиками и выходками он едва ли мог считаться аристократом. О господи, этот человек хотел бы родиться лошадью!