– Мам, привет... Так получилось, что я не уехала. С квартирой – уже всё. Мне сейчас некуда пойти. Можно, я дома посижу немножко? В смысле – у тебя. Только ключей у меня нет, я же свой комплект тебе вернула.

Мама очень удивилась, но и обрадовалась тоже. Алла заехала к ней на работу за ключами и уже через час в домашнем тепле слушала шум чайника на плите и вдыхала запах кофе, кучка коричневых гранул которого темнела на дне кружки. Знакомый узор тюля морозной сеточкой занавешивал окно.

К вечеру потеплело, повалил крупными хлопьями снег. Вернувшаяся с работы мама накинулась на Аллу с расспросами:

– Как так получилось, что ты не уехала? Что стряслось? Не срослось что-то с работой? От ворот поворот дали?

– Нет, тупо билет потеряла, – засмеялась Алла. – Но я передумала ехать вообще, мам. У меня тут кое-какие не решённые дела остались. Помнишь Соню?

– Ну да, ты с ней напополам квартиру снимала. А что? – насторожилась мама.

Алла мягко взяла её за плечи – встревоженную, невысокую, хрупкую, в золотистых очках.

– Мы не просто снимали квартиру. Она – моя любимая девушка. Да, мамуль, вот так... Вечно это скрывать всё равно невозможно, так что лучше тебе узнать правду от меня, чем от кого-нибудь чужого.

Мама медленно села к столу, расстегнула верхнюю пуговицу строгой офисной блузки, будто воротничок её душил.

– Я догадывалась.

Вечер зажёг городские огни. Мандарины в пакете у Аллы ободряюще сияли в свете лампы у подъезда, источая тонкий праздничный дух, а навстречу ей шла Соня. В круглой шапочке, обрамлённой белым мехом, она походила на Снегурочку.

– Сонь, прости... Я напугала тебя, повела себя неадекватно. Этого больше не повторится, обещаю, – глухо, сдавленно от волнения пробормотала Алла. Сердце билось где-то в горле. – Ты... Ты только живи, ладно? Не умирай...

Живая... Живое личико с румянцем, а не бледный портрет на памятнике. Грустные, серьёзные, настороженные глаза, пуховая варежка у испуганно приоткрытых губ.

– Ты что несёшь? Ты пьяная, что ли? – Соня отступила на шаг, вцепившись в сумочку, точно Алла была грабителем, собиравшимся её выхватить.

– Трезвая, как стёклышко. – Для подтверждения Алла дохнула – пахло только кофе, которого она выпила у мамы чуть ли не литр, а последнюю кружку – прямо перед выходом на улицу. – Соник... Всё, чего я хочу – чтоб у тебя всё было хорошо. Чтоб ты была жива и здорова. Пожалуйста, будь осторожнее, когда переходишь дорогу...

Картинка могильного памятника всё ещё стояла перед глазами и затыкала комом горло.

– Нет, ты точно псих, – сказала Соня.

А её снегурочьи щёчки рдели яблочками, снежинки улыбчиво дрожали на ресницах, и Алла осмелилась смахнуть их пальцами.

– Может, и псих, – прошептала она в тёплой близости от Сониных губ. – Но я люблю тебя.

Пакет упал на снег, мандарины яркими мячиками раскатились в стороны. Алла жадно сгребла девушку в объятия, гладила её по шапочке, по плечам – родную, живую, невредимую.

– Не бойся... Я больше не буду так делать, обещаю, – дышала она ей в ушко с хрустальной капелькой серёжки. – Клянусь. Я никуда не еду, Соник... К чёрту эту работу. Ты – всё, что у меня есть. Только живи, только будь на этом свете...

– Горе ты моё, – вздохнула Соня.

Её руки поднялись и обняли Аллу пушистыми варежками в ответ. А потом эти варежки подобрали сердце со снега, отряхнули и бережно обхватили, согревая и защищая от ветра.

1-2 декабря 2016 г.