– Батька!

Сотник приподнявшись, повернулся на зов. К костру подходил Зорко, молодой воин из пятого десятка, для него этот поход был первым. Он сопровождал древнего, сгорбленного деда. Седой дед был одет в японицу, длинный плащ, уже и не понятно какого цвета, выгоревший на солнце, истрепанный непогодой, скрепленный сустугом, металлической пряжкой у правого плеча. В кулаке высохшей руки, зажат дорожный посох, опираясь на который старый подволакивал правую ногу. У дедовой ноги неспешно семенил пес, таких же преклонных лет, что и его хозяин, весь в репье на мохнатой шкуре. Горбылевские наворопники оторвались от своих дум и занятий, переключив внимание на подошедших.

– Батька, ось дивись кои кудесы. Этот шиша незнамо как наши посты минул, только у самых лошадей узрели, да и то, животина чужака почуяла, ежели б не лошади, так и вовсе прощелкали. Но на ромея не похож, на хазарина тоже.

– Добро, Зорко. Иди, неси службу. Разберемся. Будь здоров, диду. Садись у моего костра, отведай брашно славянское.

Опершийся на посох дед, кинул руку к колену, обозначил поклон. Было заметно, что спина старика не хочет изгибаться, но поклон должен иметь место быть.

– И тебе здравствовать, ипат дружины росской. Спасибо за приглашение к твоему очагу, приму его с удовольствием, се бог ладный я, с животиной своею.

Дед уселся рядом с подвинувшимся Горбылем. Сашка не мешал ему принимать пищу, запивая ее вином. Торопиться было некуда. В кострище подбросили дров, и языки пламени весело заплясали, облизывая и им предложенную пищу.

Насытившись малым, дед выплеснул остатки вина в огнище, что-то бормоча про себя. Его пронырливая псина обошел все кострища русичей, тоже не остался голодным, улегся подле деда, положив морду на передние лапы.

– Кто сам будешь, уважаемый?
– задал Сашка вопрос.

– Гарип. Вот странствую по землям предков своих. Иду иногда без дороги, как придется, сопровождаемый вожем своим, - кивнул на пса, с закрытыми глазами сопевшего под боком.
– Грустко, возраст берет свое. Не знаю уж, сколько мне отпущено богами, но и на том спасибо, что увидал сей год зелень желды.

Старик пригоршней вырвал зеленый кустик полыни рядом с собой, поднес к носу, вдохнул пряный аромат.

– Так ты местный?

– Да.

– ...

– Я помню расцвет Херсонеса, то время когда доряне относились терпимо к людям моего племени, когда наше божество Дева, хранила каждого рожденного под этим ласковым солнцем. Сколько веков прошло с тех пор, как на наши земли приходили аланы и сколоты, когда ромеи стали поднимать города у моря, а пастбища для нашего скота раскопали, сея хлебные зерна и высаживая виноградную лозу, не знаю. Жители полисов звали нас таврами.

– Да сколько ж лет тебе, диду?

– Кто ж их считал? Городище, в котором я рождён, находилось в бухте Примет, которую херсонеситы переименовали в Симболон. Много воды утекло с тех времен. Давно хожу по земле своей. К полуноще к Бук-озеру, к полудне - к Бараньему Лбу. Бываю и у Киммерийского пролива. Теперь вот сюда ноги принесли, ажно узрел воев. Дивлюсь ипат на твою чадь, молодые, старших почитай и нет, зброя добрая, а байданы ни одной. Одёжа под цвет трав да деревьев крашена. Что за люди вы? То что росы, я уж понял.

– Ну, теперь-то секрета нет. Византийцы захватили сына князя Киевского на Днепре.

– Это на Борисфене, что ли?

– Да. Мой побратим погнался на выручку, ну и занесла нелегкая в Крым.

– В Тавриду.

– Ну, да. Так вот, княжича отбили, а побратим погиб. Вот мы малость и погуляли в Херсонесе. Короче, отомстили уродам.

– Ага.

– Что ж ты, дед, сам-то остался без роду и племени? Как так произошло?
– Сашка сделал глоток вина, с вопросом глянул в глаза старого.

Дед подбросил ветку в костер, сыпнул горсть чего-то пряного в пламя, искры полетели в небесную темень. Горбыль заметил, что его бойцы, все как один спали у затухающих костров, но тревоги на душе не почувствовал.

– Что тебе ответить ипат Олекса. В нашем мире нет ничего постоянного, все меняется. Одна эпоха сменяет другую, на смену одному народу приходит другой, поглощая и растворяя в себе тех, кто жил на этой земле до пришлых.
– Горбыль заметил изменение лексики в речи старика. Слова строились в правильные предложения, а предложения соответствовали речи человека двадцать первого века. Это удивило его, но не взбудоражило.
– Вспомни сам уроки истории. Была ведь великая Римская Империя, и где она? Нет! Ушла в небытие. Через четыре сотни лет от Византийской империи останутся осколки да одни воспоминания. Да вот, даже в мире, из которого ты попал сюда, грядут перемены.