Выпущенные из луков стрелы на покойников оказывали примерно такое же действие, как на выброшенную волной на берег рыбу. Скоро руки с истлевшими на них кусками кожи, через кованые решетки на окнах и бойницы просунулись внутрь, потянулись к живому. Хватательные движения пальцев напомнили Удалу обезьян в зоопарке. Отойдя к центру помещения, живые образовали большой круг, спинами внутрь. Стояли, ощетинившись клинками, прикрывшись щитами, ждали, что будет. Глядишь, ежели стену к утру не раздолбают, то с криком первых петухов может люди и выберутся из гиблого места.

Не случилось! Сначала всем показалось, что снаружи кто-то сильный стал приподнимать одну из стен церковного сруба кверху, потом из венца вырвали нижнее бревно, а дальше все закрутилось, завертелось. Казалось, из всех щелей полезли мертвяки, распространяя тошнотворные миазмы, через открывшуюся дверь вбегала нечисть, которую Удал визуально и припомнить не мог. Потом рубиловка отняла возможность, что либо воспринимать, кроме как, одно. Щитом отбить - отпихнуть, мечом располовинить. Прикрыть соседа. Оба! Да, сколько же здесь их?

С правой стороны часть стены имела огромную дыру. Иконы, срываясь под напором тел и ударов ими о стены, падали на искореженный пол. Шум неимоверный, к тому же перемешанный с диким рычанием погани, пытавшейся добраться до вожделенной горячей кровушки. Напор не ослабевал, а дружина численно уменьшилась. Их прижали к стене и что-то тяжелое обрушилось на голову Удала. Он еще успел во всем этом шумном бедламе услыхать предупредительный возглас Хольми: "Боя...". И все померкло, отправляя действительность к едреней фене. Здравствуй вечная нирвана!

* * *

Вернувшееся сознание притащило за собой боль. Болела голова - раскалывалась на две половинки. Остальная часть организма тоже сигнализировала о том, что с ним тоже не все в порядке. Тело ныло. Заплывшее синяками лицо, едва позволило зрачкам выглянуть в щели между ресницами. Через проплешены в дырявой крыше лучились пыльные снопы солнечных лучиков, значит уже день на дворе и он все еще жив. Как он оказался в этом сарае, к тому же со связанными вывернутыми за спину руками и щиколотками ног, с голым торсом, висел над землей, подвешенным к верхней балке? Рядом ни души.

Пошевелился, пытаясь хотя бы ослабить путы. Дохлый номер! Привязали на совесть. Хочешь, трепыхайся, хочешь, расслабься, один черт, ничего не выгадать. Вон, даже рот не заткнули, значит знают, что хоть оборись - бесполезняк, твои проблемы, на помощь никто не придет. Почему он один? Ведь если он жив, значит могли бы полонить еще хоть кого-то.

Снаружи донесся неявный шум. Изгольнувшись, качнув всем телом, он что было силы, вывернул шею в сторону щелястой двери. Со скрипом дверь отворилась и он смог-таки увидать двух организмов вполне нормальной людской наружности, одетых в одежду смердов.

– Ты гля, Спиридон, оклемался наш болезный, а я уж думал, до смертушки зашиб его Верлиока!
– с каким-то восторгом проговорил один из пришедших.

– Видать крепка голова у полонянина. Иди, буди хозяина. Скажи, в себя пришел. Я тут побуду.

– Ага!

Оставшись наедине с пленником, пресловутый Спиридон, обойдя подвешенного со стороны, встал у глухой стены, чуть приподняв голову, стал разглядывать привязанного в лицо. Молчаливо прошелся из стороны в сторону, подмечая, как тот сопровождает его передвижения взглядом, промолвил:

– Чего молчишь, на помощь не кличешь?

– А, нужно?

– Хе-хе!
– усмехнулся в бороду.
– Нет. Все одно никто не услышит. Обезлюдела деревенька.

– Вот потому и не зову.

– Однако. Иные на твоем месте грозились, кричали.

– Помогло?

– Опять-таки, нет.

– Чего ж тогда надрываться?

Головная боль чуть отпустила, может от того, что переключил внимание на стоявшего внизу фрукта.

– Как-то все у нас с тобой не по-людски. Ты поори, и мне приятствие и ты душу успокоишь.

– Не-е, не буду. Да и с тобой говорить не буду. Пош-шел ты, ..., урод комнатный!

– Какой-какой?

Удал промолчал, даже глаза прикрыл, чтоб не смотреть на любителя пообщаться. Шум быстрых шагов и снова скрип открываемой двери заставил отвлечься от невеселых мыслей.

– Как он?

Большеголовый, тщедушный горбун, вставший рядом со Спиридоном, задал вопрос.

– Ругаться изволит. Сказал, что разговаривать не станет.

– Скажи-ка! Суходол, припусти веревку, - распорядился горбатый.