Городские и торговые новости узнавались на торгу. Торговые сделки осуществлялись только при свидетеле - весовщике, собиравшем весовой сбор в пользу казны наместника, отчитывавшегося перед князем. Средняя цена раба не поднималась выше пяти гривен. Челядин находился в полной и безусловной власти своего господина. Это -- забитое и бесправное существо, отличающееся от животного лишь речью. Но челядь -- это не просто рабы, а именно пленники-рабы. За коня платили две-три гривны. На четыреста гривен можно было купить сто пятнадцать кобылиц, или двести коров, или две тысячи баранов. Торговля здесь шла полным ходом. С курских рынков вывозились меха, рабы, воск, мед, лен, полотно, серебряные изделия.

Купленные товары загружались на корабли. Вниз по течению рек шли одиночные корабли, а иной раз и целые флотилии из сотен лодий отправлялись на юг в Константинополь и на юго-восток, пересекая море, плыли в страны Азии. Это был всего лишь один из торговых путей.

* * *

Дикое поле. Это не ровное как бильярдный стол поле зеленого цвета весной, и не равнина с пожелтевшей выгоревшей на летнем солнце травой. Земная твердь, изрезанная реками и оврагами, которые подмывают почву и оголяют мел горных срезов, покрытых обильной буйной растительностью лесов на севере, переходит в лесостепь - ниже по течению Танаиса - Великого Дона, через пять сотен лет окончательно закрепившего за собой имя - Северский Донец. Это - степь поросшая седым ковылем, с оврагами и балками, курганами и целым ареалом стариц и разветвлений водной магистрали - в срединной части. Ближе к югу ровное полотно колышущегося моря трав от чабреца и ковыля до полыни.

Флотилия из пяти лодий, главенство в которой взял на себя торговый человек из Посемесья, Гнат Косой, уважаемый всеми курский купец, везла на продажу помимо воска, меда и пушной рухляди, множество рабов. Такой товар купцы везли не впервые, знали, чем рискуют, и знали, чем окупится риск, если удача повернется к ним лицом. Суда шли по широкой глади реки на веслах, корабельщики без напряга добавляли ними ход, чуть прибавляя скорости, помогая лодьям идти быстрее течения Донца. В унисон поскрипывали по бортам уключины, да и сами корабли, словно живые существа, издавали каждый только ему одному характерный звук дерева, голос большой лодки. Паруса подвязанные на мачтах пока не использовались.

Остались далеко позади за кормой меловые горы, с громадой скал стоявших белесой стеной по левую руку от бортов. Лес плавно перешел в степь, и через окна кустарников и деревьев по берегам реки на пойменных лугах можно было любоваться желтыми и красными тюльпанами. Весной приятно путешествовать по воде: тепло, но не жарко, красиво и зелено, но это только если ты не прикован цепью к кольцу на полу такелажа.

– Э-хе-хе!
– тяжело вздохнул сосед по рабской лавке, худой крепкий старик со старым шрамом, пересекавшим бровь, которого торговец прикупил за сущие гроши, можно сказать получил в нагрузку к товару.
– Видать от чужбины не отвертеться.

Искоса глянув на молодого парня, позавидовал:

– Ты-то, вон молодой да крепкий! Ежели фарт будет, может сбежишь, вернешься в земли полоцкие, а мне уж чую, назад дороги не будет. Видать придется в землицу чужую лечь.

– Как же, сбежишь от этих мироедов! Так что, не боись дед, вместе ляжем.

Сосед, понизив голос, зашипел в ухо, через щербатый рот, выплескивая капли слюны молодому на щеку:

– Глуповство баишь, молодой! Оно-то конечно, живые и мертвые пред богами равны, потому, как души вечны..., - пошамкал ртом.
– Только рано тебе ишо про Ирий думать. Ежели все поляжем, кто отомстит за поруганные очаги. Ты свободным рожден, так будь им даже в колодках рабских. Ты в челядины где угодил?

Парень сделал вид, что не понял вопроса. Помотал головой. Что ему ответить, если и в самом деле ничего не знал? Только тоска в душе и пустота, но чувствовал, если проснется, то будет еще хуже. Может он потерял в этой жизни большее чем просто свободу? Не хочу-у! Пусть лучше снится все это. Просыпаться не буду!

Но деду-то это все не скажешь. Абориген не поймет. Да и зачем объяснения персонажу из сна? Сколько их, таких вот челядинов встретилось за время мытарств по рынкам рабов в его растянувшемся сне.

Настырный дед въедливо продолжил расспросы:

– По говору, так и не наш вовсе. Говор больше на киевский смахивает. Гм! Я-то думал, ты под дланью нашего князя сражался. Ан, нет. Ты чей будешь, рысич?

Свист плети оборвал разговор. Сплетенная в косицу кожа, словно бритвой распорола рубаху на предплечье парня, болью, как гадюка ужалила тело.

– Йё-ё-ё!
– вырвалось из уст.

– Эй, раб!
– один из воинов команды набранной для сопровождения груза, его кажись, Груздем зовут, после удара окликнул именно его.
– Еще раз откроешь свой поганый рот, раньше яиц, лишишься языка! Понял ли, нет, бесталанный?

Притерпевшись к такому обращению, он, молча, кивнул. Если честно, то его стал напрягать такой сон. Терпение подходило к верхнему пределу, пора было переломить ситуацию, вот только как, он пока не представлял.

За спиной послышался шепот Хвоща, сильного и хитроватого чернявого мужика с курчавой густой бородой, с медной серьгой в ухе:

– Дед Омыша, ты б не трогал с расспросами соседа, к нему и так Груздила не ровно дышит.

– Н-да.
– Дед отвернувшись к борту ладьи, приумолк.