Шрифт:
Вот, например, пассаж из записной книжки Фитцджеральда: «Очень важно, — пишет он, — что столица Соединенных Штатов — не в Нью-Йорке. В 1863 году это спасло Союз от страстей толпы. Но, с другой стороны, интеллект перетек в Нью-Йорк, и без критики изнутри наша политика стала ребяческой».
Сэлинджер удивил многих, сказав, что в Фицджеральде его привлекла «сила интеллекта». С тех пор образ писателя переосмысливают многие авторы. Самый недавний урожай работ о Скотте и Зельде делится на две категории. Первая — попытка представить Фицджеральда автором поп-культуры, сравнивать его с автором детективов Дэшелом Хэмметом, например, а его роль в литературе — с ролью композитора Кола Портера в музыке. Вторая категория — попытки изобразить Зельду художником, доведенным до сумасшествия жестокостью ее времени и эгоцентричностью мужа, притеснявшего ее творческую потенцию, даже когда он делал вид, что служит ей.
Яркий пример первой категории — книга литературного радиокритика Морин Корриган «Мы всё еще читаем. Как родился и почему выжил ‘Великий Гэтсби’». По выражению Адама Гопника, «автор съёживает Фицджеральда до современного вкуса». Книга Корриган полна любви к роману, что делает ее много привлекательней сухих академических исследований, но автор представляет роман «Великий Гэтсби» бульварным чтивом, хоть и высочайшего класса. Именно благодаря этому, по ее мнению, роман и стал так популярен. В подтверждение своей идеи она пишет о любви Фицджеральда к детективам и об их возможном влиянии на него (хотя лучшие детективы того времени — в частности, того же Хэммета — были написаны после публикации «Великого Гэтсби»). Адам Гопник возражает Корриган:
«Великий Гэтсби» — роман об убийстве таблоидного типа. Но он долго живет как раз потому, что написан в абсолютно антитаблоидном стиле. Фицджеральд — тонкий стилист, и его стиль — осознанно поэтическая проза. Может быть, самое прекрасное, что он создал — отдельные фразы и абзацы, которые остаются в памяти, как стихи. Эдмунд Уилсон подготовил посмертное издание избранных произведений Фицджеральда и в конце книги собрал целую коллекцию таких фраз и пассажей — на ста пятидесяти страницах.
«Франция, — говорит один из персонажей Фицджеральда — была землей; Англия — народом, а Америка — была… готовностью души».
Из писем Фицджеральда очевидно, что главное влияние на него оказали английские романисты «эдвардианской эпохи»: Голсуорси, Маккензи и особенно Джозеф Конрад. И в своем исповедальном эссе «Крушение» Фицджеральд оплакивает гибель романа, который оттеснило, в частности, массовое кино:
Я наблюдал, как роман, который для меня был самым сильным и самым гибким способом передачи мыслей и чувств одним человеком другому, подчинился механическому и коммунальному искусству, способному отражать лишь самые банальные мысли, самые простые эмоции.
Примером новых книг о Зельде Фицджеральд является бестселлер Терезы Фоулер, названный первой буквой имени Зельды — «Z». Адам Гопник пишет:
Роман «Зет» — часть заметной тенденции сделать Зельду символической героиней феминисток, женщиной большого потенциального таланта, лишенной возможности его применить. Зельда бесспорно обладала литературным даром, но считать ее чьей-то жертвой и думать, что она сошла с ума по чьей-то вине — это старомодно-романтическое отношение к трагедии. Трагические фигуры писательниц, таких как Вирджиния Вулф или Сильвия Плат, остаются трагическими и при благоприятных обстоятельствах — в достатке, в кругу любящих друзей или при нежном, внимательном муже (как это было с Вирджинией Вулф). Нынешний культ Зельды вызывает обиду за других писательниц ее времени, которые в гораздо худших условиях сумели осуществить свой талант, — за Дон Пауэлл, например, и Аниту Лус, которые полностью исчезли из виду.
Адам Гопник теоретически, конечно, прав. Но ведь легендами не назначают. Наверное, некоторые современники Скотта и Зельды Фицджеральд были более достойными кандидатами на легендарность. Но именно эта пара была Адонисом и Афродитой (нет, Адонисом и Персефоной) «потерянного поколения».
Информация к размышлению. Non-fiction c Алексеем Михеевым
В одном из прошлых выпусков рубрики (посвященном изданиям о человеческом мозге) речь шла о книге Себастьяна Сеунга «Коннектом. Как мозг делает нас тем, что мы есть». Книга эта вышла в серии «Universum» издательства «БИНОМ. Лаборатория знаний». В этом выпуске — еще о нескольких книгах той же серии.
Издательство представляет серию «Universum» так: О науке, ее прошлом и настоящем, о великих открытиях, борьбе идей и судьбах тех, кто посвятил свою жизнь поиску научной Истины. Сразу три из вышедших в последние два года книг посвящены генетике и генетикам: Расшифрованная жизнь. Мой геном, моя жизнь Крейга Вентера, Мой неповторимый геном Лоны Франк и Биография жизни. От первой клетки до генной инженерии Адама Резерфорда. Не обойдена вниманием и актуальная физика: Частица на краю Вселенной Шона Кэрролла рассказывает о том, как охота на бозон Хиггса ведет нас к границам нового мира. А особый интерес представляют две «метанаучные», выходящие за рамки отдельных дисциплин книги.
Первая из них — Теории всего на свете (под ред. Д. Брокмана; пер. с англ. Н. Майсуряна и А. Капанадзе. — М., 2016. — 400 с.). Это сборник коротких (в среднем по 3 книжных страницы) эссе, в которых более ста известных ученых (Нассим Талеб, Ричард Докинз и др.) отвечают на вопрос, заданный им в 2012 году издателем и редактором сайта Edge Джоном Брокманом: Какое объяснение вы считаете самым глубоким, элегантным и красивым? В результате получалась пестрая мозаика из самых разных тем, рассмотренных с самых разных точек зрения: естественный отбор Дарвина, квантовая физика, Большой Взрыв, природа сознания и т. д. Вот названия лишь некоторых из текстов: Сила абсурда, Бессознательные умозаключения, Невероятная неопределенность, Роевой интеллект, Субъективная среда, Границы интуиции, Космическая сложность, Глубокое время…