Доминик закончил с едой раньше, чем София, и когда она заметила, что он наблюдает за тем, как она ест, она нервно отложила остатки бургера.

– Я... на что ты смотришь?
– спросила она.

Доминик покачал головой.

– На тебя. Ты... ты очаровательная, знаешь, да?

Она хихикнула.

– Горячий парень называет мою кошку красавицей, а я всего лишь очаровательна.

– Я также назвал тебя прекрасной, - напомнил он, и София покраснела.

Доминик не мог припомнить, когда в последний раз заставлял женщину покраснеть, и потому инстинктивно подался навстречу ей.

– Я мог бы назвать тебя многими словами, - тихо сказал он. Тон его дразнил, но в то же время ходил по грани совсем не игривого.

– Мог бы?

София подняла на него взгляд, и в этот самый момент Доминик поймал себя на том, что его дыхание учащается. У нее были большие темные глаза, и раньше он назвал бы их просто карими. Однако в такой близости к ней он видел, что они почти черные, но вокруг самого зрачка пролегала едва заметная бледно-голубая каемка, контрастирующая с темнотой.

– "Прекрасная" - это только начало, - пробормотал Доминик и вынужден был прочистить горло, потому что голос звучал хрипло и грубо.
– Я мог бы сказать, что у тебя глубокий взгляд, полный секретов, я мог бы сказать, что твое лицо заставило бы творцов Ренессанса рыдать от желания запечатлеть его.

Она издала такой звук, будто не поверила ему.

Он усмехнулся.

– Не веришь мне? Послушай того, кто знает. Если бы ты вышла со своей виллы, донна, они рухнули бы к твоим ногам, или к твоим башмакам, как сказали бы в то время. Они захотели бы вырезать твои бедра из мрамора, выточить изгиб твоего подбородка из дерева. Сам Тициан использовал бы дюжину оттенков коричневого, чтобы истинно передать цвет твоих волос.

– Некоторые мужчины замечают лишь грудь, - сказала она, и Доминик различил в ее голосе дрожь - старые раны, возможно, или нечто темнее и глубже.

– Грудь замечательная, не думай, что я не заметил, - ободряюще подхватил он, - но и остальное в тебе, ну... Я всегда был из тех мужчин, которые предпочитают, чтобы все было на месте. И донна, у тебя все на месте.

Ее вздох был тихим как летним бриз. Он медленно поднес руку к ее лицу. Когда она не отшатнулась, он провел костяшками пальцев по ее щеке. Ее глаза расширились, она задрожала от его прикосновения.

– Такая прекрасная, - сказал Доминик.
– И такая храбрая. Ты не собиралась ничего уступать тому грабителю, не так ли?

София слегка подпрыгнула, и он обругал себя за то, что припомнил тот пугающий инцидент.

– Все закончилось, теперь ты дома и в полной безопасности, - пробормотал он.

София подалась ближе, прислоняясь к нему. Доминик ощущал ее запах, нечто сладкое и пряное, а под этим ее естественный женственный аромат, более темный и чувственный. София вздохнула, прижимаясь своим мягким весом к его боку, и он обнял ее одной рукой. Он наполовину затвердел от ее близости, но в том, как она к нему прислонялась, было нечто нежное, и он не хотел это спугнуть. Тлеющий жар в его теле вылился в нечто лучшее, нечто более сладкое, и он потерся щекой о ее голову, заставив ее рассмеяться.

– Зора так делает, - пробормотала София, и Доминик кивнул.

– Твоя кошка тебя очень любит.

Они провели так несколько долгих секунд, позволив этому длиться. Момент был чувственным, но в то же время добрым, и наконец Доминик осознал, что должен это нарушить. София протестующе пробормотала что-то, когда он отстранился, и несмотря на ее удивление, заставившее его крайне сожалеть о своих словах, Доминик отодвинулся.

– Извини, - сказал он с кривой улыбкой.
– Ты только что прошла через... нелегкое испытание, и я вовсе не помогаю. Ты пострадала и, возможно, не в себе. Боюсь, я бы с удовольствием этим воспользовался, так что...

– Так что?

– Так что, возможно, будет лучше, если я уйду? Или, если ты не хочешь спать в одиночестве, я могу...
– он осмотрел ее небольшую квартирку, где все жилое пространство сводилось к узкой кровати, столу и креслу, и нескладно закончил: - устроиться на полу?

Она уставилась на него, и Доминик моргнул, потому что в ее взгляде читался открытый вызов.

– Что если я скажу, что хочу другого?
– спросила она.

В ее голосе определенно звучала смелая резкая нотка, которой раньше не было. И это заставило его отозваться. Его сердце забилось чуточку быстрее, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем ответить.

– Тогда, поскольку ты здесь определенно главная, я соглашусь с твоим решением.

– Я главная?

– Да. Абсолютно.

Она села неподвижно, как одна из тех статуй, с которыми он ее сравнивал, и воздух между ними наэлектризовался.

– Наверное, я устала быть начеку, - сказала она, обращаясь как будто к самой себе.
– Я устала прятаться и устала подавлять себя.

– Тебе не стоит этого делать, - прошептал Доминик, и хоть он мог говорить о ее красоте, он с мягким уколом боли осознал, что речь не только об этом. Был в ней огонь, который никогда не стоило прятать, что бы ни случилось.