Значит, солодовый «Буннахабхайн»,—пробормотал я, переступая через мешок для упаковки трупов. И пригласил инспектора Фишера пройти в сосед­нюю комнату (с горечью отметив про себя, что ког­да-то это была спальня миссис Долри). Там я повторил на­звание своего любимого виски, стараясь произносить его гортанно, как принято было у древних кельтов, и инспек­тор покорно вытер с рукава брызги слюны.

Фишер не понравился мне с первого же взгляда. Он отрекомендовался человеком «въедливым», однако дета­ли, на которые он обратил внимание, лично мне показались малозначащими. Допускаю, что и я слишком зациклился на сорте виски, но, в конце концов, если убийца из всех других сортов выбрал именно этот, следовательно, у него было твердое намерение бросить тень на меня. Я-то это сразу по­нял! А Фишер — он из тех, кто ни черта в солодовом виски не смыслит, ему подавай что-нибудь попроще... И почему Пармитер сначала позвонил мне, а не в полицию? И что его среди ночи понесло в комнату капеллана? Но это почему-то никого не интересовало. Мне даже в голос крикнуть захоте­лось: «А как вы относитесь к солоду, господа?!»

Затем Фишер ударился в психологию. Его, видите ли. интересовало, пользовался ли покойный капеллан по­пулярностью. Дурацкий вопрос, если учесть, что Фишер - местный. Да уж, капеллан пользовался славою. Вполне определенной. Хам, грубиян, вонючка, всюду совал свой нос... К тому же среди деревенских ходили слухи о его странноватых сексуальных наклонностях.

Не без ехидства посоветовав Фишеру побеседовать на эту тему с Гермионой Фортпатрик (в Ступл Гардетте она единственная поддерживала с капелланом близкие отно­шения), я снова попытался привлечь его внимание к мое­му любимому виски. Я описал способ его производства, объяснил, почему его выпускают так мало, рассказал, от­куда мне его поставляют (из магазина «Инчкейп энд Хол­ланд», что на Джермин-стрит), и уж было пустился в рас­сказ о моем первом посещении острова Айлей, где и гонят мой любимый «Буннахабхайн»,— мы ездили туда в 1948 году вместе с покойной леди Долри и ее сестрой, порыба­чить в озере Лох-Стасойша, надо сказать, обе дамы отлич­но управлялись с удочкой... Но тут заметил, что этот тупи­ца меня совершенно не слушает. И я умолк. Из соседней комнаты раздался звук «молнии»: тело капеллана упако­вали в мешок.

— Теперь дело за судебными медиками,— объявил Фи­шер и нетерпеливо добавил: — Ладно» доктор» когда вер­нетесь домой, проверьте свое... солодовое. Уверен, ваша бутылочка на месте. Потом к вам зайдет констебль, сни­мет официальные показания.

Я одарил этого невежу взглядом, которого он, безуслов­но, заслуживал. Бутылочка? Да у меня в погребе стоял це­лый непочатый ящик несравненного «Буннахабхайна»! Я человек скромных запросов, но даже свои маленькие удо­вольствия предпочитаю планировать заранее. Фишер же произвел на меня впечатление типа, который целый ме­сяц тянет бутылку самого поганого джина!

Терпение мое кончилось, и я поспешил удалиться. В холле на меня снова набросился Пармитер. Он схватил меня за рукав и уволок в грязную каморку, которую он тор­жественно именовал «Штаб-квартирой».

— Ну? — требовательно вопросил он.— Так его отравили виски, или как?

Я глядел на него с жалостью: только абсолютный кре­тин может поверить, что человека, даже полнейшего трезвенника, каким был капеллан, можно укокошить, за­пустив ему в нос пару-другую капелек высококлассного шотландского!

— Возможно,— холодно начал я,- капеллан умер в ре­зультате удушения. Вы ведь и сами видели, что у него изо рта торчал шелковый носовой платок. К тому же, осме­люсь заметить, что к моменту обнаружения тело уже до­статочно остыло, так что...

— Еще бы! — с энтузиазмом перебил меня Пармитер.— Он уже несколько часов, как откинулся. Аж закоченел весь.

Я собрался сделать Пармитеру замечание (его познания в области судебной медицины, судя по всему, ограничи­вались информацией, почерпнутой из американских де­тективов), но заметил, что старика что-то беспокоит. У не­го даже руки дрожали.

— У меня с капелланом были не очень хорошие отноше­ния,- Пармитер понизил голос до шепота — Но не только у меня. Вот, например, вчера, я слышал...

Я попросил Пармитера развить эту тему, и зря. Потому что он развил. Смысл его истории, поведанной в самых трагических тонах, сводился к тому, что накануне вече­ром, часов в шесть, в Пэррок-хауз явилась целая депута­ция из деревни. Возглавлял ее полковник Фортпатрик, ко­торому удалось заарканить молодую Ванессу Долри, это­го психа Биркеншоу и нашего слабака-викария. Депута­ция недвусмысленно донесла до сведения капеллана, что гипергностические буйства должны прекратиться. Появ­ление наркоманов и малолетних преступников стало по­следней каплей. Как изложил ситуацию полковник, «или вы вышвырнете отсюда чертовых придурков, или...». Я пояснил Пармитеру, что, хотя подобный ультиматум зву­чит и впечатляюще, его все же вряд ли можно считать смертельной угрозой.

— Ну посудите сами,— сказал я,— Фортпатрик — предсе­датель местного отделения консервативной партии. Не­ужто вы всерьез предполагаете, что он мог пробраться ночью к капеллану в комнату и раздеть его до носков? Кроме того, Пэррок-хауз на ночь запирается, и...

— Верно, запираться-то запирается,— мрачно согласил­ся со мной Пармитер.— Только что случилось с моими чертовыми запасными ключами? Они исчезли. На той не­деле,— и он указал на крюк, на котором обычно висели ключи. Вот так поворотец!