Яковлев плотно сжал губы, глубоко вздохнул, чтобы как-то сосредоточиться перед разговором с Жоресом, и открыл дверь в отдел художественного конструирования.

3

Алла Кирилловна Синцова плакала. Как только Григорий закрыл за собой дверь, она снова уронила голову на руки, лежавшие на столе, и заревела, как девчонка. И было ей безразлично, что лицо опухнет, расплывутся ресницы, а глаза покраснеют. Она давным-давно так не плакала, может быть, с самого детства, и слезы даже доставляли какое-то странное удовольствие: Алла Кирилловна на какие-то минуты почувствовала себя маленькой. И плакала она вовсе не из-за этого резкого разговора с Григорием, — деловые споры и даже перепалки случались между ними и раньше, без этого не обходится никакая работа. Но, может быть, впервые за много лет их знакомства с Григорием Алла Кирилловна почувствовала чуть ли не враждебность Яковлева. И дело тут было не в словах, не в раздраженном тоне — это она могла объяснить усталостью Григория, неопределенностью, в которой повис их общий проект, — слова и тон ничего не значили при давности их знакомства и дружбы (дружбы ли?), тут важнее было другое, что по-женски остро и ясно почувствовала Алла Кирилловна Синцова. Она вдруг ощутила, что Григорий внутренне независим от нее, что ему безразлично, радуется или горюет она, Алла Синцова. И еще она поняла, что совсем плохо знает этого человека. Да, ничего она не знала о характере Яковлева, какой он — добрый или черствый, холодный или страстный, импульсивный или расчетливый, — Алла Кирилловна могла лишь вспомнить лица: лицо слесаря-лаборанта Гриши Яковлева, напряженное и слегка испуганное, его застенчивый и влюбленный взгляд; озабоченное, усталое лицо студента-заочника, совмещающего учебу с работой и автогонками, затаенное, но уже зрелое чувство к ней в его внимательных глазах; просветленное, полное надежд лицо инженера Григория Ивановича Яковлева, только что защитившего диплом, тема которого сразу заинтересовала завод.

Она помнила только лица и взгляды. Даже не лица и взгляды, ибо эти лица и взгляды — если бы она действительно помнила их — отражали бы возмужание, развитие характера того человека, которого звали Григорий Яковлев. Но Алла Кирилловна помнила только свое отражение в этих глазах и взглядах. Сейчас она особенно ясно поняла, что этот давно знакомый и все же непонятный человек — сначала диковатый парень, потом немногословный сдержанный мужчина — был для нее зеркалом, в которое она гляделась много лет подряд. Оказывается, глядя на него, она видела только себя, потому что, казалось, его отношение к ней, Аллочке Синцовой, естественно, неизменно и чуть ли не вечно, и дело только в ней самой: стоит только намеком дать понять этому парню, смотрящему на нее с откровенным обожанием, и тогда… А что тогда? Об этом Алла Кирилловна не задумывалась, хотя считала себя женщиной трезвой и даже расчетливой. И действительно, она неплохо разбиралась в людях, не переоценивала себя. И замуж за своего профессора Игоря Владимировича Владимирова студентка-дипломница Аллочка Синцова шла с ясным сознанием того, что ее ждет прочная, обеспеченная жизнь, бережное понимание умного и доброго мужа — надежного, опытного и хорошего человека. Нет, не то чтобы Аллочка Синцова была равнодушна к Игорю Владимировичу и только рассудком понимала его достоинства. Нет, вовсе нет.

Владимирову тогда только-только исполнилось сорок два года. Он был высок, сухощав, по-юношески стремителен жестами и походкой, строен, и в то же время было в нем что-то такое, чего никогда не бывает в юноше. Искорки седины в темно-каштановых густых волосах, какая-то бархатная глубина темно-карих глаз, серые, неброские, но хорошо пригнанные костюмы — все это создавало впечатление изысканной элегантности, выгодно отличавшее его от юношей. На его лекции приходили девушки даже с других факультетов. И еще — Игорь Владимирович все понимал, казалось, он умел читать мысли, угадывать желания, словом, двадцатитрехлетняя Аллочка Синцова поняла, что жизнь с Игорем Владимировичем сложится хорошо. И было еще одно обстоятельство, которое, хотя и косвенно, повлияло на Аллочку. Весь факультет с сочувствием — впрочем, весьма интеллигентно и тактично — следил за развитием этого романа. Это молчаливое одобрение отношений Аллочки и профессора Владимирова прямо-таки витало в воздухе факультетских коридоров и как бы обязывало Аллочку к тому, чтобы роман завершился счастливым концом — свадьбой.

Люди не любят несоответствий. Конечно, будь Аллочка Синцова дурнушкой, ей ни за что бы не простили этого. Владимиров был всеобщим любимцем. Ему сочувствовали, когда он разводился с первой женой, взбалмошной, истеричной женщиной. Его считали талантливым, от него многого ждали. И общее мнение не простило бы какой-нибудь дурнушке симпатию своего любимца. Вообще женщинам многое не прощают. Увлечение пустякового, ничем не выдающегося мужчины общепризнанной красавицей понятно и извинительно, но притязания некрасивой женщины на внимание всеобщего любимца молва осудит. Аллочку Синцову общее мнение считало достойной претенденткой. Это давало ей ощущение уверенности, правоты. И если быть честной до конца… то она еще почти за год до окончания института знала, что выйдет замуж за Игоря Владимировича, хотя тогда еще все как будто было неясно.

Но вот к Григорию Яковлеву, вернее — к тогдашнему Грише, Аллочку Синцову влекло без всякой рассудочности. Этот парень был так понятен в своем обожании, — временами Аллочке даже казалось, что Григорий моложе ее, так он был застенчив; рядом с ним она чувствовала свою женскую силу. И в то же время было в Григории что-то настоящее, мужское — за этой застенчивой немногословностью Аллочка чувствовала твердость. Иной раз казалось даже непонятно, как сочетается в Грише Яковлеве застенчивость с хладнокровием и жесткостью автогонщика, который почти всегда выигрывал заезды на кольце. Алла тогда тоже увлеклась этими гонками, конструировала подвески для машин, которые строили Яковлев и Владимиров, и страстно «болела», сидя на ступенях бетонной лестницы, полого сбегавшей со склона холма к серой полосе разогретого солнцем и автомобильными шинами асфальта… Словом, к Григорию ее влекло что-то неосознанное, бесконтрольное. Она даже теряла голову иной раз.

…Было это перед самым окончанием института. Она писала диплом, немного волновалась — уж очень хотелось, чтобы сконструированная ею система передней подвески получила одобрение и была принята к производству на заводе, модернизирующем свою уже порядком устаревшую модель автомобиля. Подвеска эта стояла и на гоночной машине Владимирова — Яковлева, и было так важно и нужно, чтобы и в этот раз Григорий пришел первым на летних гонках! И Аллочка Синцова сидела ни жива ни мертва на ступени пологой бетонной лестницы.

Палило июльское солнце, и воздух над гоночной трассой был тяжелым и плотным. Он вибрировал от рева моторов и давил на уши, вызывая в них боль… А Григорий за шесть кругов до финиша шел лишь одиннадцатым, и она уже ни на что не надеялась. Рядом сидел Игорь Владимирович, непроницаемый и спокойный, он с безразличным видом записывал результаты каждого круга в разграфленную табличку на узком длинном листке бумаги. Аллу злила боль в ушах, злило это безразличие Владимирова… Рычали моторы, хрипел голос судьи-информатора, свистела резина на виражах. Григорий с каждым кругом продвигался вперед, увеличивая скорость, но — какая разница, придет ли он седьмым, шестым или даже пятым? Алла видела, как подчеркнуто аккуратно он выполняет острый поворот на «аппендикс» и даже на большом вираже старается пройти по внешней дуге. А это значило только одно: Григорий не верит машине, почувствовал ее неустойчивость на поворотах, хотя на тренировках эта новая подвеска вела себя хорошо. «Что же это?! Что?!»

Ей хотелось закричать, дернуть за рукав профессора, чтобы он перестал сидеть бесчувственным истуканом, подставив солнцу свой четкий профиль. «Что же это?! Что?!» Она знала, как умеет брать повороты Григорий, — в этом заезде ему не было равных по технике… но он шел только седьмым за четыре круга до финиша. Потом — пятым за два круга до конца… Алла как-то поникла тогда, смирилась с неизбежным поражением, даже перестала смотреть на трассу и прикрыла ладонями уши, чтобы утишить боль и не слышать занудного, гнусавого голоса информатора, но вдруг почувствовала, что профессор Владимиров волнуется. Он заерзал на разостланной газете, спрятал свою табличку в карман и даже привстал потом, глядя в короткую, затененную зеленью аллею «аппендикса». Алла, пока еще ничего не понимая, тоже стала смотреть в узкий просвет «аппендикса».