Мы, челябинцы, с замиранием сердца следили за его исполненной опасностей работой. Из уст в уста передавался взволнованный рассказ о том, как захваченный белоказаками безоружный Цвилинг распропагандировал своих тюремщиков. Слава о нем катится по казачьим станицам, и отряды казачьей бедноты идут за ним против дутовцев. Наши сердца переполняются гордостью. «Наш Цвилинг!» — повторяем мы.

Но вот в Челябинск пришла страшная весть. В то время как Цвилинг со словом мира и дружбы объезжал казачьи станицы, — а именно этих слов больше всего боялись атаманы, — атаманская свора по-разбойничьи напала на него, и не стало славного глашатая коммунизма, одного из лучших сынов большевистской партии…

Скорбь об убитых и решимость их заменить, сознание, что великое дело укрепления Советской социалистической власти не может быть не оплачено кровью борцов, — таков был воздух, которым дышало в те месяцы наше молодое поколение…

Приближалось новое Первое мая— 18 апреля 1918 года. И рядом с союзом рабочей молодежи «III интернационал» возник в Челябинске союз учащейся молодежи «III интернационал».

Еще снегом тянет из белых ложбинок и синий лед не сошел с реки Миасс. Из средних учебных заведений города только маленькая кучка — может быть, двадцать или тридцать юношей и девушек — стала под знамя, на котором написано: «Мир — хижинам, война — дворцам!» За ночь мы разучили новую песню, коммунистическую марсельезу:

Множество красных лоскутьев разбросано было по комнате, когда девушки шили это знамя, а в открытое окно слышно, как беспокойно кричат петухи и паровозы. Эшелоны белочехов проходили по сибирской магистрали, и мы знали, что Антанта науськивает их на Советы. Но мы знали также, что по всей стране полыхает успешная народная война против белых, и верили, что недолог час, когда восстанием пролетариата на Западе нам ответят на наше восстание.

Знамя получилось очень большое. Оно рассчитано было на длинную колонну, а встала под него маленькая кучка. Празднование 1 Мая было устроено на неожиданном месте — высоко над городом, за красными казармами. Сбитая из свежих досок трибуна слегка покачивалась под ногами. С этой трибуны 1 Мая 1918 года я обещал, что мы, будущая интеллигенция, до конца пойдем с рабочим классом и трудящимся крестьянством и все силы отдадим строительству социализма!

Ярко светило солнце, но холодный ветер обжигал лицо, и руководители челябинских большевиков внимательно слушали это обещание. Я еще подумал тогда: вспоминает ли Соломой Елькин, как я с ним спорил? Может, он сейчас думает, что все-таки не зря тратил на меня свои силы. Тогда мне и в голову не могло прийти, что я вижу его в последний раз.

На дутовском фронте, отбиваясь от белых, погиб военный комиссар Елькин. Из пулемета до последнего патрона разил он врагов. Потом из нагана. Последняя пуля себе…

— Я приказываю тебе уйти! — сказал он перед тем, как кончить с собой, своему товарищу-красногвардейцу, рабочему челябинского депо. — Приказываю: иди и скажи товарищам, что мы исполнили все!

Так рассказ о гибели Елькина пошел по армии.

Однажды зимой 1918 года Сергей привел ко мне Николая Карбушева. Я не видел его с того памятного разговора в городском сквере. С тех пор прошло почти два года — срок, казалось бы, небольшой, но какие события совершились за это время!

В серой шинели без погон, с пухлым лицом и крючковатым носом, Николай походил на воробья, задорную пичугу, нахохлившуюся во время ненастья.

— Зашли посоветоваться, — отрывисто сказал Сергей, не здороваясь. — Сей станичник находится в положении Гамлета, а дело между тем ясное.

Я был смущен, польщен и взволнован. На Николая всегда смотрел я снизу вверх, и мне казалось, что он меня просто не замечает. И вдруг советоваться… Николай улыбнулся, и ямочки, появившиеся на его сдобных щеках, как бы сказали, что у меня нет причин ставить его выше себя.

— Видишь ли, — сказал он, обращаясь ко мне, — Сергей человек партийный, а ты еще нет. Сергею, скажем, дали поручение уловить мою душу…

— Говорят тебе, не в партии я! — возразил Сергей. — Да и почему ты убежден, что твоя душа очень нужна кому-то?

— Неужели так никому и не нужна? — спросил Коля не то грустно, не то насмешливо.

Сережа сине-пасмурными своими глазами сердито и нежно посмотрел на него в упор и ничего не ответил.

— Все дело в том, — сказал Коля, — что помимо всякого своего желания попал я в большие политические деятели. Из меня, того гляди, может получиться не то Дантон, не то Марат… После демобилизации вернулся я домой, в станицу, и мечтал главным образом о том, чтобы спокойно пожить у батьки и поразмыслить о происшедшем. Но тут вдруг меня мои дорогие соотечественники, наши лукавые казачки, почтили выбором в делегаты казачьего съезда, хотя я после возвращения с фронта ни одного слова о текущем моменте не сказал им, потому что сам этого момента не понимаю. Так и не знаю, чему я обязан своей карьерой… Может, это самое им и понравилось, что я молчу, а может, тут сыграла роль репутация моего батьки, который издавна слывет по всей округе бескорыстным рыцарем справедливости… Но факт есть факт, и я, с редким в наше время единодушием, избран делегатом. Причем меня даже на выборном собрании не было…

Сел я на подводу и приехал сюда. Ну, думаю, посижу на съезде, помолчу и вернусь домой. Но на съезде выступил полковник Сорочинский. Между прочим, сказал он одну вещь глубоко несправедливую и обидную — обругал всю русскую действующую армию дезертирами. Что мы, дескать, продали Россию немцам и так далее. Меня это, признаться, несколько заело. Я на три минуты взял слово и дал фактическую справку. Что, мол, я недавно вернулся из действующей армии и в отношении дезертиров и изменщиков берусь среди генералитета насчитать большее количество таковых, если брать, конечно, в процентном отношении… Даже назвал некоторые фамилии, лично мне известные. И тут — язык мой — враг мой! — не удержался и добавил, что, конечно, полковнику, который с 1915 года командует запасным полком, многое, что делалось на фронте во время войны, вряд ли может быть видно и известно.